— Он как-нибудь объяснил свой поступок? — спросил Кочергин, нарушая затянувшееся молчание. — Я имею в виду, сожжение полотен.

— Сказал вечером: «Не ко времени эти игрушки. В строители пойду. Стрелял, взрывал, рушил — теперь строить буду». И все, ни слова больше.

— И кем работал?

— На крановщика выучился.

Вот и еще один кусочек мозаики. Кочергин поймал себя на том, что ничуть не обрадован приближением к развязке. Это как в детстве: если уж предстоит что-то плохое, пусть случится попозже. А что закончится все плохо, в этом следователь не сомневался.

— И хороший крановщик из него получился?

— Полагаю, хороший. Женя на все руки мастер. Отец его классным фрезеровщиком был. Женя еще в начальные классы бегал, а он его с собой на завод брал, обучал со станками обращаться. Помню, говорил сыну: «Что бы ни делал, делай на совесть. Не нравится работа — все равно тянись. Или уходи, ни людей, ни себя не обманывай». Женя этой заповеди свято следует. И все-таки с комбината — он на домостроительном комбинате работал — Женя, думаю, не из-за того ушел, что не нравилось там ему или зарплатой был обижен. Он потому протезами занялся, что понимал: он там нужнее! И еще, мне кажется, он испытывал чувство вины перед теми ребятами, кто тоже был ранен, но покинул госпиталь не на своих двоих, а с костылями или на инвалидной коляске.

— Он уволился и оттуда.

— Да? Что ж, значит, силы иссякли. Каждый день с увечными дело иметь, тут и здоровый спасует, а Женя железным здоровьем похвастаться не может. Он от своего-то ранения толком не оправился.

— А что у него было за ранение?

— Контузило его сильно и осколками посекло.

— А что врачи?

— Женя к ним не обращался. И не спрашивайте — почему. Не знаю! Женя вообще не от мира сего. Прежде-то он другим был: посмеяться любил, потанцевать, у них, у Арефьевых, всегда шумно было — молодежь, музыка… Сейчас все по-другому: слова лишнего не молвит, не улыбнется, будто прислушивается к чему-то. Да и то сказать: чудом смерти избежать и тут же лишиться родителей…

— Но есть же друзья! Кому как не им поддержать в трудную минуту.

— Так-то оно так, но люди живут днем сегодняшним, прошлое им — опора, от него отталкиваются, чтобы вперед двигаться. А Женя живет прошлым, он весь там. Давние, верные друзья пытались вытащить его в настоящее, но он не хотел этого. А потом и вовсе освободил себя от них, а их — от себя. Дольше всех продержался Леша Виноградов, они служили вместе. А первой была Наташа…

— Это его девушка?

— Его девушка… Что за дурацкое сочетание! Точно она нечто от него неотъемлемое — как сердце или память. А какая пара была! Вспомните себя, и вам наверняка знакома эта пылкая влюбленность, когда весь мир — для двоих, и кажется, что так будет вечно. Знаю, два года службы — испытание для чувства, испытание на прочность. Наташа дождалась его. И во время похорон вела себя достойно, разделила горе. Они встречались, часто ходили в парк, знаете, где старая береза… Но через несколько месяцев мне почудилось, вроде бы трещина промеж ними появилась. Потом Наташа совсем перестала заходить, и Женя все вечера дома. Я спросил: где она? Отвечает: «Наташа больше не придет. Я сказал ей, чтобы больше не приходила. Это правильно». Может, надо было мне схватить его за плечи, тряхнуть как следует, вразумить, что нельзя отказываться от близких, от любимых, это ведь значит — предавать их. А я промолчал. Не знал, как лучше. Да и кто я? Куда лезу?

Старик посмотрел на следователя.

— Но мне не жаль Наташу. Она должна была сражаться за Женю, бороться с ним самим. И друзей его не жаль. Потому что они оставили его в одиночестве, и кто-то, наверное, даже с облегчением. Одиночество! Наверное, Женя думал, что это — лекарство. Единственное! И, знаете, оно действительно помогало. Какое-то время. Да только снадобье это оказалось наркотиком: без него Женя уже не мог, тогда как оно медленно губило его. Вот вы спросили, почему я беспокоюсь. Потому что боюсь за Женю! Что он задумал? Ведь что-то задумал… Вы дверь в его комнату видели? У нас они никогда не запирались, а теперь — замок. Вот уж сколько дней висит. Где Женя? Что с ним?

Старик вновь взлохматил свою роскошную гриву.

— Я уже стар — сколько мне осталось? — вроде бы о своей душе подумать надо, только о ней. Не получается! Мне по-прежнему больно видеть, что творится с людьми. Все убеждает, что сегодня они озабочены лишь своими делами, неудачами, планами, а сострадание и отзывчивость растворились в хамстве и равнодушии, возведенном в добродетель. Но я не желаю с этим соглашаться. Нет! Примером для человечества была и останется Елена Мантурова. Не слышали о ней? Святой Серафим Саровский обещал вернуть жизнь умершему ее брату Михаилу, если она пожертвует собственной. И она пожертвовала, и Саровский свершил сие! Я не верю ни в Бога, хотя поминаю его, ни в черта, ни в этих новомодных мракобесов-экстрасенсов, но мне хочется верить, что это не просто красивая легенда. Что это — правда! Потому что человека нельзя оставлять одного — особенно у последней черты, даже за последней чертой. Я ждал, что придет кто-то, кому небезразлична судьба Жени. Пришли вы, милиция.

В том, как произнес это старик, не было ни разочарования, ни упрека, лишь констатация факта, однако Кочергин вдруг поймал себя на том, что подыскивает слова оправдания. Но в чем его вина?

И все же надо что-то сказать — негромко и рассудительно, чтобы его уверенный голос подействовал благотворно и на старика, и на Путилина, который недвижим, как изваяние, и так же нем. Надо сказать, что он уверен: ничего плохого с Арефьевым не произошло и не произойдет. Ложь — не всегда грех…

В кармане Путилина запиликал мобильный телефон. И это было как избавление, Кочергин буквально сглотнул готовые сорваться с языка слова.

Судмедэксперт вздрогнул, достал трубку, нажал кнопку приема и сказал:

— Да? — Потом протянул телефон Кочергину. — Это вас. Игорь.

Никитин зачастил, будто боялся опоздать:

— Михаил Митрофанович, ваш телефон не фурычит… извините, не работает… так я через Путилина. Очень нужно, потому что Максим нашел Виноградова!

Старик и Путилин следили за следователем одинаково встревоженными глазами. Они были похожи — как отец и сын.

Кочергин вернул эксперту трубку и сказал:

— Спасибо за гостеприимство. Вынуждены покинуть вас.

— Уже? — старик непритворно огорчился. — Может, еще чайку?

— Нет, спасибо. Труба зовет!

— Это… это связано с Женей?

Кочергин не ответил.

Того времени, что они спускались в лифте, следователю хватило, чтобы пересказать Путилину услышанное от Игоря. Ну, Максим! Не может без приключений.

Судмедэксперт, однако, прореагировал как-то вяло. Потом словно очнулся:

— Хороший старик. Он верит… Но вера редко выдерживает испытание знанием. Я прав, Михаил Митрофанович?

И снова Кочергин промолчал.

19

Путилина, как тот ни настаивал, следователь с собой не взял, в довольно-таки жесткой форме посоветовав отправляться домой. Хватит с него на сегодня философии и рефлексий!

Кочергин шел по затихающему к ночи городу и думал о том, как много теперь знает о «кукольнике» и… как мало. Например, ему неизвестно место новой работы Арефьева. Возможно, там отыщутся его следы… Что остается? Надеяться на Виноградова. Правда, старик сказал, что они с Арефьевым «раздружились», но шанс есть. Шанс всегда есть!

…— Ничем не могу вам помочь.

Виноградов следователю понравился сразу. Подкупали независимость, отсутствие и намека на страх. И это был не дешевый понт уголовника, а убежденность в своей правоте. А ведь Алексей не мог не понимать, что положение, в котором он оказался, не такое уж простое и правота его не всем очевидна. Ее придется доказывать, потому что обязательно найдутся люди — тот же Приходько, тот же Черников, — которые станут радеть за Поликарпова-младшего, валить с больной головы на здоровую и не преминут напомнить, что за плечами Виноградова суд и срок. И все же Алексей Виноградов не боялся. Отбоялся свое, как и майор в отставке Никифоров.