— А что мы вообще знаем о них? У них свое представление о «можно» и «нельзя». Свои правила. Своя игра. И свои куклы! А мы к ним с привычными мерками…

— Что же, каждому поколению — свой Уголовный кодекс?

— Нет. Просто надо разговорить человека, только тогда все или хотя бы что-то станет понятно. Но мы спешим. Нам некогда!

— Текучка. Ничего не попишешь.

— Текучка во всем! — кивнул Путилин. — Нам катастрофически не хватает времени. Мы торопимся — даже те, кому торопиться противопоказано: родители, учителя, следователи. И втискиваем людей в «прокрустово ложе» законов, статей, параграфов. Так проще!

— Вы о «кукольнике»? По-прежнему убеждены, что не нашего ума это дело?

— Напротив, я хочу, чтобы его нашли, и как можно быстрее. И очень желательно, чтобы нашли его именно вы!

— С чего бы?

— У вас отсутствует инстинкт самосохранения. Потому что проблемы другого человека, если проявить подлинное участие, становятся твоими проблемами. Но у каждого собственных забот в достатке, так к чему лишний груз? А вы…

— Прямо герой, — усмехнулся Кочергин.

— Господи, да я вам льстить не собираюсь. Просто вы… Вы похожи на нашего «кукольника». Да-да! Михаил Митрофанович, вы же без конца лезете на рожон! Отчего не существуете тихо-благостно? У вас что, десять жизней? А теперь подумайте, что он учиняет, этот Арефьев. Он дважды убил себя!

— Вы утрируете.

— А что, по-вашему, должен испытывать человек, создавший свою копию и собственноручно расправившийся с ней? И это не порыв! Он делал «удавленников» сознательно. Чтобы увидеть себя повешенным! Это же очевидно! Мне кажется, он готовится. Это тренировка. Борьба со страхом смерти. Вот почему я очень хочу, чтобы вы его нашли. Вчера мне было жаль его, сегодня мне за него страшно.

— Давайте воздержимся от скоропалительных выводов, — сказал Кочергин. — Нам слишком мало известно об Арефьеве, чтобы строить гипотезы. — Следователь остановился перед дверью подъезда. — Возможно, сейчас мы узнаем нечто такое, что успокоит вас, Велизарий Валентинович. И меня тоже.

Они сидели на кухне и пили чай. В розетках мерцали янтарные ломтики айвы.

— Исключительное варенье! Неужто сами?

Старик расцвел.

— Сам, все сам. Один как перст, вот и хозяйствую. Кушайте на здоровье. Я вас еще черносмородиновым угощу. — Он повернулся к старинному пузатому буфету.

— Помилосердствуйте! — взмолился Кочергин. — Вы нас и так забаловали.

Старик с сожалением взвесил на руке пол-литровую банку.

— Может, попробуете?

— Нет-нет, спасибо.

— Напрасно, — огорчился старик и водрузил банку обратно на полку. Занял свое место за столом. Кинул внимательный взгляд на Путилина. Тот рассеянно водил ложечкой по краю розетки. — Вам не нравится?

— А? — судмедэксперт поднял голову. — Ну что вы, объедение!

Старик довольно улыбнулся.

…Сосед Арефьева обрадовался приходу необычных гостей и нисколько не сробел перед следователем.

— Так это вы звонили сегодня? Хорошо, что зашли. Меня беспокоит отсутствие Жени. Если не против, поговорим на кухне.

Потолки квартиры были на зависть высокими. Кочергину, привыкшему к «хрущобе», в которой, встав на цыпочки, можно испачкать побелкой пальцы, они напомнили его старый дом, где так же металось в закоулках эхо, где была такая же большая прихожая. Только в этой квартире было всего две комнаты. В одной из них жил Арефьев. На двери комнаты висел новенький замок.

Метраж кухни поражал. Она была огромна, и даже обилие мебели не скрадывало ее размеров. В углу на столе были приготовлены чашки, сахарница, стояла вазочка с вареньем.

— Кажется, мы не вовремя, — сказал Кочергин.

Старик подхватил с плиты фыркающий чайник, плеснул в чашки заварки, долил кипятка.

— А я чайник всегда наготове держу. Вдруг кто-нибудь придет.

…Польщенный оценкой судмедэксперта, старик подвинул к Путилину вазочку:

— Вы подкладывайте, не стесняйтесь.

Кочергин сделал глоток. Чай был ароматный, крепкий.

— Исключительно! — искренне похвалил он.

— Сам мешаю, — горделиво сказал старик. — Душица, липовый цвет… Но вы от меня совсем другое хотите услышать, так?

— Так, — подтвердил следователь. — После телефонного разговора у меня сложилось впечатление, что вы не удивлены нашим интересом к Евгению Арефьеву. Теперь вы говорите, что беспокоитесь за него. У вас есть на то причины?

Старик тряхнул седой копной волос, точно дряхлеющий лев гривой.

— Причины есть. Но начать придется издалека.

— Мы не торопимся.

Путилин снял очки, положил их на стол. Глаза у него были беспомощными.

— Арефьевы, — заговорил старик, — получили эту комнату в 71-м. До них тут жила пренеприятнейшая супружеская пара. Жуткие скопидомы. В конце концов они купили домик у Черного моря и перебрались туда. И Бог с ними! А с Арефьевыми мы зажили дружно. И все же, как бы мы ни ладили, но коммунальная квартира — это, конечно, не отдельная, по сути — то же общежитие. Да и одна комната на троих, пусть и большая — дом у нас старой постройки, можно развернуться, — этого, согласитесь, мало. Родители Жени мечтали, чтобы у сына хотя бы к совершеннолетию была своя комната, где он мог бы заниматься тем, к чему лежит душа. Знаете, у него сызмальства проявились удивительные способности. Он прекрасно рисовал, тонко чувствуя цвет, перспективу… А каких зверюшек лепил из пластилина — словно живые!

— Вы употребляете прошедшее время, — заметил следователь. — Он что, забросил былые увлечения?

— Не подгоняйте меня, — попросил старик. — Я могу что-то упустить, что-то важное. А касательно Жени, это было не увлечение. Увлечение мимолетно, преходяще, у него же — призвание. Впрочем, рисовать и лепить он действительно перестал.

— Почему?

— Я так думаю, он считал, что все дорогое его сердцу должно остаться в прошлом. Тогда, до армии, он, бывало, говорил мне: «Как отслужу, поступлю в Строгановку. Представляете? Евгений Арефьев — художник». А как вернулся с войны, собрал все свои картины, рисунки, отнес на помойку и сжег. Скульптуры разбил и тоже — на свалку. Зверюшек пластилиновых ребятне раздарил. Я его удержать пытался, но не очень усердно. Да и откуда у меня право делать замечания человеку, у которого такое горе?

— Об этом, пожалуйста, поподробнее, — сказал Кочергин.

Старик хрустнул пальцами.

— Какие уж тут подробности! Воевал Женя в Чечне, там его и подстрелили, еле до госпиталя довезли. Ранение тяжелым оказалось, приковало его к койке. А родители и не знали ничего. Женя в письмах сообщал, мол, все нормально, но потом признался, что ранен. Вынужден был: срок службы истекает, возвращаться пора, а он с койки не встает… Всей правды он им не открыл: «Волноваться не надо, царапина, до свадьбы заживет», — но и этого было достаточно, чтобы они туг же на вокзал кинулись. Только не суждено было им сына увидеть. И до вокзала они не доехали. Отказали у такси тормоза, вылетели они на встречную полосу и — в столб. Вот оно как бывает. — Старик сморгнул слезу. — И остался Женя один на всем белом свете. Родители-то его детдомовскими были.

«Бом… Бом…» — весомо и надрывно стали отмерять удары вычурные часы на стене. Устали. Замолчали.

В тишине раздался какой-то странный, горловой звук. Кочергину показалось, что Путилин сейчас заплачет: лицо Велизария Валентиновича перекосила судорога. И в который раз за эти два дня следователь подумал, что заблуждался, принимая судмедэксперта за денди и циника, равнодушно и обстоятельно препарирующего людские страсти и страстишки, что не мешало ему быть отличным специалистом, но лишало человечности. Путилин теперь виделся следователю совсем иным. Но было ли подлинным его новое лицо? Кочергину хотелось верить, что — да. Ему всегда было жаль тех, кто обрекал себя на заточение под маской. Но что побудило его выбраться на волю, раскрыться? Неужели куклы? И что за абсурдное сравнение его, Кочергина, с «кукольником»? Нет, он сам, Путилин, куда больше подходит на роль двойника Арефьева. И не столько потому, что судьбы их трагически параллельны, а из-за стремления укрыть от всех свое «Я». Один держал окружающих на расстоянии высокомерием и ядом реплик; другой замкнулся в молчании, отвергая всякого, кто делал или только пытался сделать шаг к нему. И все же, как зловеще схожи их судьбы: одинакова даже смерть родителей — в автомобильной катастрофе. Несостоявшийся поэт и добровольно отказавшийся от творчества юноша…