— А вот вы как на Голливуда вышли? — нелюбезно поинтересовался Чадович.

Рябинин понимал его обиду. Получалось, что шло два параллельных розыска; выходило, что лейтенант мог бы и не гоняться за Голливудом на велосипеде.

— Лейтенант, мы все работаем по версиям. Ты по одной, я по другой. Никакой информации не скрывал… Голливуда я вычислил.

Не то чтобы следователю не поверили… Общее сомнение выразил Оладько:

— Такого зверя и компьютеру не вычислить.

— Компьютеру нет, — засмеялся Рябинин. — Голливуд кто? Главным образом мошенник. Сколько в городе судимых мошенников?

— Несколько тысяч, — вставил Леденцов.

— Верно. Но Голливуд мошенник крупный. Отбрасываю всех мелких.

— И крупных много, — опять заметил Леденцов.

— Голливуд совершал мошенничества оригинальные. Значит, отбрасываю все заурядные. И последнее: Голливуд перевоплощался. А таких набралось человек пятнадцать…

— Прилично, — заключил Оладько.

— Мне выделили пятнадцать оперативников — на каждого подозреваемого.

— Все-таки как на него выйти, если нет ни адреса, ни прописки? — не понимал Оладько.

— Помог хороший портрет, который мы показали всем таксистам. А пешком Голливуд не ходил. И вот звонок от водителя: похожий тип приехал на такси и вошел в национальную библиотеку. Тут уж подключилась Татьяна, майор, фамилию ее нам знать не обязательно.

— Можно было проще, — удивился Чадович. — Пустить за ним «хвост».

— Лейтенант, неужели такой зубр, как Голливуд, не засек бы «хвоста»?

— Взять бы его сразу, — не сдавался Чадович.

— И остаться без улик? Квартиры его не знаем, соучастников не знаем, заграничных планов не знаем, никто бы его не опознал без парика и прибамбасов.

— Да, а теперь в его квартире засада, — подтвердил Леденцов.

— Канал сбыта неизвестен, — заметил Оладько.

— Впереди допросы.

— Голливуд не скажет.

— Рябинину скажет, — заверил Леденцов.

В наступившей тишине где-то цокнуло. Они подняли головы: малую толику синего неба пересек почти огненный прочерк — белка прыгнула с сосны на сосну. Все почему-то улыбнулись и подняли стаканчики, которые оказались наполненными сами собой. Они и опрокинулись по назначению самопроизвольно.

— Кстати, о признании вины, — заговорил Рябинин. — Был у меня парень, изнасиловал женщин пятнадцать, но не признавался ни в одном эпизоде. А очень любил читать. Принес я в камеру пару блокнотов и предложил ему описать все в форме романа. Сперва отказывался, потом начал, увлекся… Я эти блокноты приобщил к уголовному делу.

— Рябинин до сих пор работает без компьютера, — оповестил Леденцов.

— Толстой тоже жил без компьютера, — буркнул следователь.

— С компьютером написал бы втрое больше, — разъяснил Оладько.

— Сергей Георгиевич, говорят, парапсихологи создали «Бюро регистрации предчувствий». А где регистрировать чувства?

— В ЗАГСе, — подсказала майор.

Леденцов поднял руку, призывая выслушать важное сообщение. Все притихли, только Оладько своими лошадиными зубами грыз неизвестно откуда взятую кость.

— Господа офицеры, майор Татьяна прибыла к нам из Москвы.

Она сидела на пеньке и улыбалась природе, потому что ее ореховые глаза, похоже, были родом отсюда, от бурой коры сосен, от рыжих белок и желтой травы. Ее московское происхождение оперативников почему-то обрадовало. Чадович сразу же спросил:

— Пишут, что в Москве строят сити. А стриты и прочие авеню будут?

Оладько тему развил:

— В американских ситях много негров. Как Москва выйдет из положения: негров завезет из США или сама наплодит?

— Отставить политику! — рявкнул Леденцов. — Товарищ майор, какую предпочитаете тему?

— О любви, — призналась Татьяна.

— Начинай треп о любви! — приказал Леденцов.

Опера набиты историями, как телевизор деталями. Если толковому писателю просидеть с ребятами сутки, то смог бы выдать том под названием «Тысяча и одна криминальная ночь». Но приказано о любви.

Первым по старшинству заговорил Рябинин:

— Раненый пережил в больнице клиническую смерть. Жена взяла об этом справку. Он вылечился, вышел, а жить негде — жена выписала его. Говорит, коли помер, иди на кладбище.

— Вот тоже история, — вспомнил Леденцов. — У старшины Васюхина жена никак не могла дать ему наследника. Врачи обвинили его в несостоятельности. И вдруг родила. Старшина взъярился: мол, от кого? Жена призналась: от витафо-на.

Они посмеялись, но Оладько все-таки уточнил:

— Витафон-то кто?

— Иностранец, — подсказал Леденцов.

— Тогда и я знаю любовную историю про этого старшину. Завел он собаку, кобеля, а тот домогается хозяина.

— Как это домогается? — выразил общее непонимание Леденцов.

— Сексуально. Напрыгиваег на хозяина, хоть на улице, хоть при гостях.

— Про любовь достаточно, — решил Леденцов.

— Товарищ капитан, я хотел про Камасутру, — попытался высказаться Чадович.

— Потом, Володя, между нами. Послушаем нашу гостью…

— Ребята, завидую вашей дружбе…

Леденцов, как старший по званию, поцеловал Татьяну в щечку; Оладько, как следующий по званию, капитан поцеловал в другую щечку; Чадович, который обнахалился со своими кудрями, поцеловал в губы. Рябинин не целовал, поскольку штатский, хотя его звание советника юстиции тянуло на подполковника.

Вдруг обнаружилось, что водки осталось на последние рюмки. Рябинин поднял и начал прощальный тост:

— Ребята, я говорить буду долго, но умно. Я, следователь прокуратуры по особо важным делам, советник юстиции, провозглашаю этот тост не ради законности. Попадет Голливуд к Фемиде. И начнутся адвокаты, жалобы, суды присяжных, протесты, права человека… И если я при расследовании допущу ошибку, то Голливуда оправдают на законных основаниях. Не дурь ли? Поэтому пью я не за законность, а за справедливость!

Леденцов добыл водки еще на один, последний персональный тост за Татьяну, красивую женщину и храброго оперативника, и уж совсем невдомек, где сама Татьяна нашла водки на самый-самый последний тост:

— Ребята, как с вами хорошо…

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

ПРОДОЛЖЕНИЕ РУКИ

Когда я зашел за своим другом, адвокатом Феликсом Вицей, тот все еще вертелся перед зеркалом, разглядывая свое отражение, одетое в отлично скроенный темно-синий костюм.

— Никак не пойму, — сказал Феликс, заметив, наконец, мое присутствие, — подойдет он мне на зиму или нет.

— Только купил, как я понимаю?

— Да, разумеется, — пробурчал он, не отрываясь от зеркала. — Сейчас только заметил, что он странно как-то на мне сидит. Не пойму, что… — Феликс повернулся ко мне и спросил, неожиданно вспомнив мое замечание: — Ты меня видел в бутике?

Я покачал головой.

— Использовал свои дедуктивные способности. Ты не спорол нити с плеч пиджака. Наверное, поэтому он и сидит на тебе привычно, как на вешалке.

Феликс чертыхнулся, пошел за ножницами.

— А что ты такой странный фасон приобрел? — поинтересовался вдогонку я. — Полы без разрезов.

— Итальянский, — ответствовал он. — Хочу случиться держать руки в карманах во время выступлений. Я уже обратил внимание, что выгляжу несколько странно, обращаясь к залу, — более всего в это время похожу на памятник Ленину. А легкомысленный вид адвоката, сам понимаешь, может повредить подзащитному. Присяжные посчитают доводы неубедительными… да и меня самого, пожалуй, тоже.

Феликс вернулся и вновь примерил пиджак.

— Да, так лучше. Немного великоват, но я под него надену две жилетки. Полагаю, общего впечатления это не испортит.

Он полез в шкаф за жилетками, чтобы освоиться во всем сразу, и, не высовываясь, спросил: