— Сережа, опомнись, ты же сам говорил, что я нужна тебе. Зачем ты сейчас все разрушаешь? Неужели ты думаешь, что Лялька вчера всерьез? Я же все видела… Глупенький ты, Сережка.

Он, услышав, что его жена невольно повторила Лялины слова, замахнулся на нее и бросил оказавшуюся в руках банку из-под пива.

— Стерва, не удивлюсь, если ты и убила Ляльку.

Ната увернулась, и оказавшийся за ней Алексей Петрович ловко поймал банку и с невозмутимым видом выбросил ее в мусорное ведро.

— Сожалею, что прервал вашу беседу, но мне необходимо задать вам несколько вопросов.

Лина нервно укладывала в чемодан вещи. И вещей было немного, и размеры комнаты, которую они с Димой занимали, едва-едва позволяли развернуться, тем не менее, вот уже битый час она лихорадочно собиралась, и никак не могла закончить, и в который раз содержимое почти упакованного чемодана вытряхивалось на кровать, и все начиналось сначала. И, казалось, никогда ей не собрать эти неизвестно откуда выползающие предметы.

— Алина, успокойся. — Дима отнял у нее чемодан и усадил в кресло. — У меня от тебя в глазах рябит. Дай мне сосредоточиться. Я обещал Алексею Петровичу все сделать до отъезда. И советую тебе написать. Все равно наши показания понадобятся.

— Я написала… — Лина огляделась. — Но куда же я положила? — Она мрачно посмотрела на чемодан. — Чертовщина какая-то! Неужели я убрала? — Она вдруг закрыла рукой глаза и разрыдалась. — Господи, ну зачем ты согласился ехать на этот чертов остров? Что, нам дома плохо было? Господи, зачем? Теперь все пропало! Все, все…

Дима внимательно посмотрел на жену и полез в чемодан за таблетками. Она послушно выпила успокоительное и через несколько минут затихла.

— Что за истерика? Постарайся, наконец, взять себя в руки. Конечно, все это ужасно, но вы ведь не были с Лялей очень близки? И почему все пропало? Никто, по-моему, не собирается брать с нас подписку о невыезде. Так что, я думаю, симпозиум в Германии не отменяется. А то, что Алексей Петрович решил со своей стороны заняться Лялиным делом, так это его право. И почему бы нам не помочь ему в этом? Ведь если он сумеет восстановить точную картину происшествия, то вина Степана будет очевидна. И я уверен, что следователь заставит нас скоро сделать то же самое, о чем попросил Алексей Петрович. И лучше, если в наших показаниях не будет путаницы. Кстати, вот твой листок. — Дима пробежал глазами несколько написанных Линой строчек. — И что же — это все?

— Но я действительно ничего не видела, помнишь, ведь я ушла собирать чернику сразу же, как только вы привезли этих мерзких раков.

— Хорошо. Но, по-моему, нужно написать точнее, где именно ты была. А то какой-то детский лепет: «Собирала чернику и никого не видела». Подумай сама, как неубедительно это звучит.

Алина упрямо повторила:

— Я не могу точнее, ты же знаешь, что я не в ладах с географией.

— Давай я помогу тебе. Ты вышла к костру по тропинке?

Она неуверенно кивнула.

— Но их там всего четыре: две тропинки ведут к воде, по ним ты вряд ли могла прийти, одна петляет вдоль камней, и еще тропинка — со стороны дома через ельник.

— Да-да. Я собирала чернику за домом, а потом между елок и перед самым костром вышла на тропинку.

— Отлично. А ты никого не видела?

— Сколько можно повторять! Я собирала ягоды и не смотрела по сторонам.

— Лина! — Дима дождался, когда она подняла глаза. — А ты не хочешь поговорить откровенно?

— О чем? Мне абсолютно нечего добавить.

Дима нахмурился.

— Как хочешь. В любом случае я рад, что ты успокоилась.

Он подвинул свой листок, чтобы продолжить, но стал думать о жене. Это все, что у него теперь осталось. Сама судьба сделала свой выбор: Все правильно. Из них двоих жена ему дороже. Поэтому он с ней. Теперь исчезнет мучительное ощущение раздвоенности и постоянной вины перед ней. Он сделает все, чтобы она стала спокойнее. Интересно, известно ей что-то или нет? Временами он был почти уверен, что она догадывается, но стоило ему сделать попытку поговорить откровенно, как она тут же замыкалась в себе. А может быть, ей это и не приходит в голову? Ведь он всегда был осторожен. И как ни кружила ему Лялька голову еще в бытность свою его пациенткой, но он сумел соблюсти формальности и позволил себя уговорить, лишь после ее выписки и на нейтральной территории. Она сказала, что намного честнее было бы один раз переспать, чем без конца мечтать об этом. Он засмеялся и ответил, что мечтать ему совершенно некогда. Но Лялькина грация в сочетании с детской ребячливостью, упорство, с которым она его преследовала, многообещающие взгляды сделали свое дело. Он стал думать о ней больше, чем следовало, а потом, чтобы избавиться от наваждения, стал ее любовником. Глупо. Если учесть, что действительность превзошла все ожидания. Вот тогда он и узнал, что такое наваждение. Его тоска по Ляльке достигала иногда такой остроты, что он не мог ни о чем, кроме нее, думать. Непозволительная роскошь для кардиохирурга, четыре раза в неделю входящего в операционную. Кончилось все тем, что неожиданно для себя он на тридцать восьмом году жизни оказался мучительно и безнадежно влюбленным, безнадежно, потому что его желание безраздельно обладать ею никогда не могло быть вполне удовлетворенным. Она была капризна и непостоянна. Месяцами она не вспоминала про него, но если вдруг вспоминала, то ничто уже не могло ее остановить. И эти вспышки страсти слишком дорого ему потом стоили. Но он любил ее, несмотря на ее полную непригодность быть любимой, и, стараясь переиграть ее в независимости, никогда не пытался участить их встречи.

И вот теперь Ляли нет.

Он сидел над листком бумаги, пытаясь проанализировать свои чувства. Вчера она заманила его на камни и сказала: «Я хочу тебя». Он спокойно ответил: «Это невозможно». Она засмеялась: «Не выдумывай, мы встретимся ночью». Он покачал головой. Лялино желание и неизбежность предстоящего свидания делали его сильным и неуязвимым.

И вот теперь Ляли нет. И сказанные им слова необратимы. Он впервые выдержал характер. И что это дало? А то, что не было на свете человека несчастнее его. И некому теперь объяснять, что не восторги наслаждений, добываемые всегда неожиданным способом (Ляля любила экспериментировать), были главным в его чувстве к ней. А нечто другое. Никогда его жене не заполнить пустоту, которая образовалась в его сердце после Лялиной смерти. И только теперь, когда ничего уже не вернуть, он понял, как ничтожна и бессмысленна была вся его суета с отстаиванием независимости.

Алексей Петрович постучал в комнату Дианы. Молчание. Дверь была не заперта, в комнате — никого. Он вошел. Из окна были хорошо видны западный скалистый берег и площадка, на которой в тот злополучный вечер Ляля рисовала. Диана была там. Он спустился по лестнице и быстрыми шагами направился к тропинке, огибающей молодой ельник. Через несколько минут он уже был на берегу. Диана стояла на том самом месте и в той позе, в какой ее хотела изобразить Ляля. Он вспомнил, как еще вчера Ляля с восторгом рассказывала им, какую прекрасную она напишет картину. Алексей Петрович окликнул Диану. Она повернула к нему лицо. Слезы проложили светлые бороздки на ее щеках, покрытых слишком темным для солнечного дня тональным кремом. Алексей Петрович подумал, что вряд ли она смотрела сегодня на себя в зеркало.

— Диана, вы помните, я просил вас описать события вчерашнего вечера? Вы сделали это?

Она отрицательно покачала головой.

— Я не имею права заставить вас, мне остается только просить.

— Но я не могу… — У нее из глаз полились, словно наготове стоявшие, слезы. — Я просто не в состоянии написать хотя бы строчку.

— Может быть, вы ответите на мои вопросы?

Она посидела неподвижно, прислушиваясь к себе, потом кивнула:

— Хорошо, давайте попробуем.

— Где вы находились в тот момент, когда Ляля пошла за мольбертом?

— Я стояла недалеко от костра, по-моему, около сосны.