«— Слушаю.

— Поклонники вашего таланта приветствуют вас в нашем гостеприимном городе, — раздался в ответ гнусавый мужской голос. Скорее всего, гнусавость ему придавала обыкновенная бельевая прищепка, зажимавшая нос.

— У вас все? — В голосе эстрадной звезды — недовольство.

— Не ложите трубку! — властно произнес мужчина. Можно было представить, как рука певицы с телефонной трубкой прикипела к уху. — Я сказал, в нашем гостеприимном городе, — продолжил мужской голос, — а за гостеприимство теперь положено платить. В противном случае… Ну, не мне вам объяснять, сударыня, как тяжко жить в наше время простому человеку. Я думаю, мы сойдемся на двадцати тысячах баксов, можно в рублях по курсу. Это всего лишь пятая часть от суммы доходов со всех концертов. Для покрытия непредвиденных расходов можете прод лить свои гастроли на день. С дополнительных концертов плату взимать не будем. Алло, вы слышите меня?

— Только что собиралась послать вас к черту, — зло отреагировала певица, но трубка так и не была положена.

— Не надо меня посылать ни к черту, ни к дьяволу, они мои самые лучшие друзья, — прозвучал гнусавый смешок. — А о предложении крепенько подумайте, это не розыгрыш. Поинтересуйтесь у обслуги гостиницы, что случилось с несговорчивым клиентом в номере, который вы занимаете, несколько дней назад. И очень не советую обращаться в спецслужбы, не поможет. Итак, сегодня я вновь позвоню после одиннадцати вечера. Хотелось бы услышать ваше согласие».

Записанный на пленку разговор венчали короткие гудки.

Они играли немую сцену, но на лицах ни удивления, ни возмущения. Возможно, каждый из них по отдельности искал выход из щекотливой ситуации, но вариантов у них, по сути, не было, кроме одного — сотрудничества с нами, ибо криминальное дельце уже закрутилось и выскочить из него без посторонней помощи им не по силам. Даже если они согласятся на условия крутолобой братвы от рэкета, мы не дадим им полностью выйти из ставшей нам подконтрольной игры.

— Что теперь скажете? — с осознанием превосходства спросил я.

— Вы незаконно прослушиваете телефонные разговоры, — попытался надавить на меня импресарио, по-видимому, все еще выискивая вслепую путь хотя бы к сохранению нейтралитета в противоборстве милиции и вымогателей, но наткнулся в поисках его, как на каменную стену, на мой ответ:

— Все мероприятия осуществляются в рамках закона об оперативно-розыскной деятельности. Можете теперь вызывать прокурора, своего адвоката, они подтвердят правомерность моих действий. Им тоже найдется над чем поразмышлять, чтобы вытащить вас из этой истории. Дело в том, что, если сейчас не принять никаких мер, они едва ли оставят вас в покое во время ваших гастролей по городам и весям России. Уж слишком вы для них лакомый кусочек.

Мои слова заставили их призадуматься.

— У вас есть какие-то предложения? — смягчила певица тон до вкрадчивого.

— Лишь одно: стать паиньками и во всем слушаться меня до утра. Как видите, цена не такая уж и большая, значительно меньше той, что запрашивают крутолобые.

— Надеюсь, вы не отмените наши творческие встречи? — съязвил импресарио.

— Не уполномочен. Хотя на одну встречу я вам не советую собираться — на встречу с вашими вымогателями. Как бы вы ни хитрили, она все равно окажется под нашим контролем, и итог ее будет безрадостен для обеих сторон, да ко всему еще и непредсказуем.

— Будете следить? — скривился в ухмылочке импресарио.

— Разумеется. Надо же будет оберегать вас от непредвиденных действий бандитов. Но наша слежка не отяготит вас, она будет невесома, как тополиный пух.

— Что еще? — старалась выглядеть доброжелательной по отношению ко мне певица.

— Есть одно небольшое условие: с сего часа и до утра я остаюсь в вашем уютном номере.

— Но почему? — все-таки прорезалось у певицы возмущение.

— Так надо, — отрезал я. — И прошу: о моем присутствии здесь никто не должен знать, даже ваши надежные телохранители.

— Но… — вновь подала голос певица.

— Сохранность ваших драгоценностей и платьев гарантирую. Или вы сомневаетесь в моей порядочности? Тогда можете связаться с моим начальством и снять мучающие вас вопросы.

— Нет-нет, я хотела сказать другое. — Певица зажестикулировала руками. — Видите ли, присутствие мужчины в моих апартаментах может привести к всевозможным нежелательным слухам.

— Думаю, мы сохраним тайну грядущей ночи, не так ли, господин импресарио? — Я вновь оценивающе прошелся по Григорию, с лица которого не сходила мина недовольства.

Устроитель концертов поморщился, словно его носа достиг зловонный запах, но промолчал.

— Да, попрошу вас об одной небольшой любезности, — не отводил я взгляда от импресарио. — Если уж по воле судьбы оказался вашим гостем, пусть незваным, не могли бы вы снабдить меня бутербродами из буфета. Криминальная развязка еще далеко, и я могу сильно проголодаться. Стоимость съестного и услуги оплачу.

— Григорий, сделай одолжение, — попросила певица.

Импресарио тихо, но протяжно простонал. Видимо, с этим слабым криком души из него вышла очередная порция гнева, порожденная унизительной ролью лакея, которую ему предложили исполнять.

— Да, и еще пару бутылочек лимонада, пожалуйста, — бросил я ему в спину.

Певица появилась в номере вместе с Григорием в половине одиннадцатого ночи. Разгоряченная, с большим букетом цветов, подуставшая, но все равно подвижная, словно еще находилась на сцене, она порхала по номеру, чаще безо всякой цели, находясь наверняка под впечатлением произведенного фурора. И произносила безостановочно взбудораженным голосом не связанные друг с другом фразы:

— Публика у вас, конечно, с бразильским темпераментом… Григорий, приготовь легкий ужин… Такое впечатление, что я находилась на мушке киллера, потому и двигалась как сумасшедшая… И бутылочку вина открой, пожалуйста… Всю сцену забросали цветами… Григорий, отправь ребят в номер, пусть не торчат перед дверью попусту. Внизу наряд милиции, он не пропустит одуревших от музыки фанов… Пойду освежусь под душем…

За стол сели без нескольких минут одиннадцать. Я не стал ломаться, ссылаться на то, что сыт, и ждать вторичного приглашения, а сразу придвинул стул. Певица выглядела уже спокойной, а импресарио — сосредоточенным. Я посмотрел на часы и, взявшись за бокал с вином, вместо тоста предупредил:

— Эти меднолобые ребята точны, когда дело касается денег. В торг не ввязывайтесь, отрубите категоричным «нет» и положите трубку. — И только после делового наставления поднял бокал на уровень глаз и провозгласил тост: — За успешное начало гастролей и не менее успешное их продолжение.

Но только мы пригубили вино, раздался ожидаемый нами со страхом и нетерпением телефонный звонок. Певица и импресарио переглянулись.

— Пожалуйста, вы, — обратился я к устроителю концертов, посчитав, что его голос будет звучать тверже. Но и он, по-видимому, спасовал перед непредсказуемостью дальнейшего развития событий: подходил к исходившему звонками телефонному аппарату, как к взрывоопасному предмету.

— Да, слушаю, — проговорил он в трубку дрогнувшим голосом. Затем молчал, слушал шантажиста и тяжело сопел.

Я поднялся и встал рядом с импресарио. На его лбу заблестели капельки пота.

— Нет, — отказался он не так отрывисто, как бы хотелось. Потом открыл рот и, как мне показалось, намеревался что-то сказать в свое оправдание. Я бесцеремонно вырвал трубку и положил на место.

— Очень признателен за вашу выдержку, — поблагодарил я не без доли язвительности.

Дальнейшее течение ужина протекало в полном молчании и, возможно, продолжалось бы, не прояви я инициативу, до самого рассвета. Каждый из нас сидел в гнетущей тишине наедине со своими думами, лениво, словно по принуждению, ковыряя вилкой в тарелке. Такое ощущение, что уже справлялись по кому-то поминки.

— Мне кажется, вам необходимо выспаться перед завтрашними концертами, — обратился я к певице.