Берешься за нее?

— А зачем?

— Викентий, хочешь иметь собственную «Вик-галерею»?

— Нужны большие деньги.

— У нее, у Тамары.

— На криминал не пойду.

Дельфин рванул на себя ящик стола и вытянул что-то черное, не сразу понятное. Но это черное уставилось на художника крохотным пустым глазом. Ствол, пистолет… Глаз смотрел в его лоб недолго — Дельфин швырнул пистолет на край столешницы так, что рукоятка ударила художника в грудь.

— Викентий, если будет криминал, то ты пристрелишь меня из этого «Макарова», как последнюю суку!

— А кем она работает?

— Председателем правления коммерческого банка «Вега».

— Банкирша? Мне с ней даже не познакомиться.

— Она спонсирует детдом «Солнышко». Завтра там будет благотворительная акция. И ты подкатись.

— С какой целью?

— Змея Горыныча нарисуй или пять тыщ отстегни, интеллигент хренов…

Выезд на место происшествия — дело шумное и хлопотливое. Кроме выезда на самоубийство, если оно, конечно, не инсценировано. Оперативников самоубийства не интересовали. Поднимаясь в нужную квартиру, Рябинин надеялся хотя бы на участкового: найти понятых, успокоить родственников, вызвать труповозку…

Но в квартире его встретил Оладько. И участковый был, и понятые, и соседи удалены, и отец с матерью по мере возможности успокоены. В передней следователь спросил капитана:

— Ну, как говорили в старину: самовольно ушла из жизни?

— Да, девица повесилась в ванной.

— Записки не оставила?

— Нет.

— Причина?

— Скорее всего, любовь.

Рябинин снял плащ: хотя и самоубийство, но часа два уйдет.

Труп осмотреть, веревку изъять, людей опросить, протокол составить… Способы рутинны: стреляются, вешаются или травятся.

— Капитан, а вот Мечников выделял три способа ухода из жизни: самоубийство, отказ от продолжения рода и неразумный образ жизни.

— Я ухожу из жизни вторым способом — бездетен.

— А я третьим.

— Сергей Георгиевич, вы же не пьете и не курите.

— Зато много ем.

Они вошли в комнату. Картина, обычная для самоубийства. В квартире порядок. Труп перенесен на диван и, видимо, осмотрен врачом «Скорой помощи». До немоты убитые горем родители. Запах лекарств, скорее всего, принятых матерью. Девушка очень молодая — бледное лицо не искажено гримасой и еще не тронуто синевой…

Отчего они, молодые и здоровые, уходят из жизни? Большинство по пьянке. Но проработав в прокуратуре много лет, Рябинин все чаще находил причины более сложные, которые не бросались в глаза, как стакан и бутылка на столе. Недавно ему попалось в архиве дело, в котором следователь написал: «Покончил жизнь самоубийством под воздействием упаднических стихов Есенина». А разве он сам не расследовал смерть старого большевика, который принял яд, когда танки палили по Белому дому? Разве не расследовал смерть старушки, включившей все газовые конфорки, когда подростки отобрали пенсию? А гибель девушки, прыгнувшей из окна, когда узнала, что больна СПИДом?..

Мысли вдруг споткнулись. Обо что? О лицо умершей. У Рябинина была неважная память — бытовая; но у него была и другая память — следственная. Лицо девушки…

— Капитан, а?

— Она.

— Марина Богданова.

— Как таковая.

Которую художник изнасиловал на лестнице, введя в летаргическое состояние. Рябинин подскочил к родителям.

— Что, как?

— Повесилась, вот как, — мрачно сказал отец.

— Это связано с изнасилованием?

— А то с чем же?

Рябинин глянул на Оладько, который тоже недопонимал ситуацию. Как правило, дважды один и тот же преступник на жертву не нападал. И Рябинин потребовал от родителей ясного ответа:

— На нее опять напали?

— Нет, — буркнул отец.

— Почему же наложила на себя руки?

— От стыда.

Мать оторвала голову от плеча мужа, и Рябинин увидел ее глаза, которые его, следователя, вряд ли видели, затопленные слезами. Она хотела что-то сказать и не могла. Рябинин ждал. Оладько принес воды. Женщина отпила глоток и прошептала:

— Как ей было жить?

— Бывает и хуже, — не понял ее следователь.

— Мы ее пилили…

— Ни к чему.

— Подружки хихикали…

— Дать отпор таким подружкам.

Отец, у которого глаза были сухими и блестели непримиримо, не выдержал:

— Как ей было жить, если соседи видели всю сцену на лестнице? Весь дом знает…

Рябинин подумал про моральный ущерб: какое емкое понятие. Иногда суд называет его в деньгах, иногда просто обозначает: мол, причинен моральный ущерб. А при изнасиловании? Для одной женщины половой акт в парадном, что споткнуться о порог; для другой — голова в петлю. И следователь бросил злым тоном:

— Теперь на нем две смерти.

— На ком? — не сразу схватил капитан.

— На художнике.

Детдом «Солнышко», казалось, пригибал острую крышу, опасаясь тяжести многолетних стволов тополей. Викентий подумал, что в ненастье ребятам уютно спится под шелест листвы и шумок водосточных труб. Уютно было и в самом доме. Художник представился директору, полноватой и тоже уютной женщине. Она спокойно выслушала его намерение внести в фонд помощи пять тысяч рублей, но оживилась, узнав, что перед ней художник. Через минуту он уже согласился расписать стену, предложив это сделать по мотивам русских народных сказок. Директриса внесла уточнение: по мотивам современных мультфильмов.

Дети дали взрослым концерт. Потом ребята как-то растеклись по комнатам, оставив спонсоров на мини-фуршет, названный чаепитием. Доброхотов было человек десять, главным образом, строители. И один художник, он, и одна банкирша, она.

Ее Викентий определил сразу, но между ними суетились фигуры, мешая приблизиться. Видимо, специально для фуршета был сооружен высокий длинный стол с фруктами и кофе. Но бизнесмены любовь к детям выразили жарче, выставив пять бутылок шампанского. Оно не пьянит — оно делает человека свободным, и чокнуться бокалами можно.

Викентий приблизился и рассматривал ее метров с двух, пока она беседовала с предпринимателем…

Тамара Константиновна Ледней. Для женщины высокая, с него. Не полная, не крупная, нс широкая — основательная. Контраст белого и черного: белая без помарок загара кожа — и черная до синевы прическа. Узковатые глаза темнели вроде аккуратных прорезей на чистом полотне. Впрочем, у Мэрилин Монро тоже были глазки узкие.

Она его заметила и от бизнесмена отстранилась. Художник сделал шаг вперед с вдохновенными словами:

— Я вас вижу!

Банкирша легонько пожала плечами: что в этом странного?

— Я вас вижу! — повторил Викентий, приблизившись окончательно.

Теперь банкирша огляделась, отыскивая то, что, наверное, искажало зрение молодого человека. Третий раз он выдохнул уже с жаром:

— Я вас вижу!

— Ия вас вижу, — нашлась женщина.

— Я вижу вас на холсте!

— A-а, вы художник?

— Проситесь на холст!

Губы, от краски в мелких поперечных бороздках, сдержали улыбку, но она проступила в глазах, которые расширились и опали. Тамара Константиновна пригубила шампанское, и все-таки улыбку на лицо пустила.

— Меня никогда не рисовали.

— За чем же дело стало?

— Хотите сказать, что возьметесь за мой портрет?

— Именно!

— Это ведь дорого…

— С вас ни копейки.

— Почему же?

— Есть лица, которые надо писать; а есть лица, которые сами ложатся на холст.

Комплимент размягчит любые женские губы: банкирша улыбнулась открыто, словно они были знакомы не первый год. И эта улыбка, как солнышко, помогла заметить ранее не замеченное. Ресницы длинные, загнутые и трепещущие, как бабочки; нос крупный, прямой, стройный; щеки не круглые и не впалые, а оригинально плоские от скул к губам… Она укорила его:

— Бесплатный труд — это плохой труд.

— Хорошо, возьму с вас бутылку шампанского.

— Я была у одного художника… В передней стояла деревянная чаша, куда гости бросали деньги: кто сколько может.