Отстраненный, почти далекий шум мотора придавал звучащей скрипке некоторую тревогу. Скрипка плачет… Нет, у Мендельсона она стонала. От подавленного желания. Художник понимал ее, скрипку. У него на дню возникал десяток желаний — от творческих до физиологических. Он удовлетворял их. Жизнь — это удовлетворение желаний. Но художник знал, что исполнять все желания не надо. Когда иссякают желания, наступает смерть. Поэтому одно, самое сладостное, он оставил на вечер.

Ряд домов оборвался, уступив место чуть ли не густому лесу. Парк занимал два квартала. Художник свернул к его завитушной ограде: он любил парки и не любил природу. Оставив машину у обочины, скорым шагом миновал стрельчатые ворота и вышел к пруду. Точнее, системе прудов, соединенных широкими протоками. Но пруды в парке отдыха отличаются от лесных озер примерно так же, как гуси отличаются от лебедей: плавают стаканчики из-под Мороженого, муть, торчит горлышко пустой бутылки… Давно не крашенные лодки лениво рассекают воду, похожую на жиденький суп.

Белокурая девушка в немодном цветастом платье, коммерческая стрижка «Каскад», граненые хрустальные шарики в ушах… Его мало интересовало лицо, потому что главное в женщине — фигура. Девушка привлекла задумчивым разглядыванием воды.

Он подошел.

— Неужели вас привлекает эта суспензия?

— Вода всегда притягивает, — ответила девушка нехотя.

— Уж не намерены ли утопиться?

Она усмехнулась и пошла. Он догнал ее, тут же нарвавшись на вопрос:

— Что вы хотите?

— Познакомиться.

— В парках я не знакомлюсь.

— Зачем же пришли? Парки для прогулок и для знакомств.

— Всего хорошего, — попрощалась она, убыстрив шаг.

— Мисс, вы совершаете ошибку.

— Какую же?

— Если встретил человека, обрадуй его: может быть, ты видишь его в последний раз.

— Ваша мысль? — удивилась она.

— Казахская мудрость.

— Очень красивое изречение.

Девушка пошла тише и глянула на художника. Глянула внимательно, словно только что увидела. Его внешность соответствовала глубине высказанной им мысли. Взгляд… Если бы она сейчас и захотела уйти, то его взгляд не отпустил бы. Прикрыв глаза, чтобы умерить их блеск и силу, художник выразил удивление:

— Как вы можете смотреть на этот бульон?

— Чище нет.

— Есть! — изрек он с неуместным жаром и сделал движение, словно хотел встать перед ней на колени.

— Где?

— Вот у него. — Художник показал на лодочника, взял девушку за руку и повел. — Там, у островка, есть глубины чистые, как мое к вам чувство.

Лодочник, старик в камуфляжной форме, предупредил:

— Через полчаса закрываюсь.

— Уложимся, — заверил художник.

Они сели: он за весла, она на корму. Ему хватило нескольких взмахов, чтобы достичь острова. Он начал его огибать. Девушка смотрела на нового знакомого со смешанным чувством тревоги, удивления и даже восхищения. Все это выразилось в неуверенных словах:

— Вы на кого-то похожи…

— Да, похож.

— На кого?

— На себя.

Она улыбнулась, посчитав его слова шуткой. Но художник растолковал на полном серьезе:

— Человеку надо быть похожим только на себя и ни на кого другого.

— Вы, наверное, о себе высокого мнения?

— Как и Бах.

— Какой Бах?

— Иоганн Себастьян. Одно свое музыкальное произведение он назвал «Хорошо темперированный клавир».

Последняя лодка ушла к причалу. За островом они остались одни: лишь парочки прогуливались по недалекому берегу. С крутого обрыва лиственным покрывалом свесилась ива. Ее шелковистая крона касалась воды, словно дерево нагнулось попить. Между листвой и обрывом образовался туннель — художник направил ход в него. Девушка засомневалась:

— Зачем туда?

— Под кроной забавная игра света.

Лодка вплыла в черную воду бесшумно, как «Летучий голландец». Туннеля хватило лишь на ее длину. Ветки касались их голов. Городской шумок остался за этой лиственной кисеей. Девушка удивилась:

— Где же игра света?

— Сядь рядом, — велел он, складывая весла вдоль борта. Она села, щурясь от полумрака, и, как бы спохватившись, спросила:

— Как тебя звать?

— Важно ли это сейчас?

— А что важно… сейчас?

Он обнял ее за плечи. Девушка поежилась. Он успокоительно погладил ее по шее. Она вздрогнула и продолжала дрожать мелко и бессильно. Художник спросил:

— Что с тобой?

— На острове… растут тополя…

— Нет.

— Растут… Мне всегда нехорошо от тополиного пуха.

Она положила голову ему на плечо. Он попробовал расстегнуть ворот платья, но пуговиц не нашел. Ласковым движением руки художник заголил ее колени и провел пальцами по широкому бедру — оно вжалось в его ладонь с жаром. Тогда пальцы метнулись выше и легли на живот. Девушка стала клониться навзничь. Он положил тело на ребристое дно лодки и приспустил ее трусики.

— Что вы делаете? — прошептала она.

— Раздеваю вас.

— Это насилие…

— Нет, это любовь.

Любовный процесс уже пошел… Лодка раскачивалась… Девушка лежала спиной на борту, ее голова свисала и волосы чуть ли не касались воды. Мелкая рябь хлюпала о берег. И художник подумал, что торопливость и красота несовместимы…

Через несколько минут он встал и едва успел застегнуть брюки, как раздался шумный всплеск и лодка едва не опрокинулась. Художник глянул за корму, решив, что в них кто-то врезался. Но ни сзади, ни спереди никого не было. И тогда он увидел, что девушка плавает в воде лицом вниз.

Крепкие руки художника схватили ее за плечи, рванули на себя и перевалили в лодку. Она молчала, безжизненно свесив голову на бок. Скорее всего, одномоментно вдохнула воду. Он начал делать что-то вроде искусственного дыхания. Мешали ветки, днище под ногами ходило ходуном, полумрак скрадывал ее лицо, да и не умел он делать искусственного дыхания…

Художник схватил весла и несколькими сильными взмахами вывел лодку на свет. Точнее, на вечерние сумерки. Но на свету он увидел, что глаза девушки закатились, лицо безжизненно и по щекам разлилась восковая бледность. Он пощупал пульс — его не было.

Взявшись за весла, художник сперва погреб изо всех сил, но с каждым взмахом здравый рассудок брал верх. Девушке врач уже не поможет. Значит…

К лодочной станции художник подплыл спокойно. Там уже никого, кроме лодочника, не было. Обхватив девушку и положив ее голову на свое плечо, художник вынес тело на берег. Трудность заключалась в создании иллюзии, что его подруга сама перебирает ногами. Лодочник насторожился:

— Что с ней?

— Алкоголь, папаша.

— В лодке-то не нагваздили?

— Если есть претензии, то держи, отец.

Свободной рукой художник дал ему сотенную купюру и поволок девушку дальше. Она загребала ногами. Загребала ногами гравий на дорожке. Выручило то обстоятельство, что машину оставил у входа в парк. Открыв заднюю дверцу, он посадил девушку, вернее, положил на сиденье. И поехал.

Взвинченные нервы художнике успокаивались с каждым тактом двигателя. Что произошло? С юридической точки зрения — ничего. Казус. С медицинской — человек захлебнулся. С житейской — несчастный случай. Суть в другом: произошла незаурядная история, а незаурядные истории происходят только с незаурядными людьми.

Покрутившись по городу, художник нашел безлюдный сквер и опустил тело в цветы, казавшиеся черными в предночной летней полутьме.

Рябинин знал, что если он уволится из прокуратуры до пенсии, то только из-за выездов на места происшествий. Не принимала его нелюдимая натура концентрации народа, спешки, плача, вида крови и нервных импульсов. Леденцов, шагнувший в кабинет, хорошие вести приносил редко — его лицо было стянуто делом, оставленным там, за стенками прокуратуры.

Рябинину захотелось опередить:

— Боря, что новенького в оперативной обстановке?

— Сейчас был звонок дежурному… Гражданка срочно просит выслать наряд: гости попили-поели, а уходить не хотят.

— И ты приехал за мной?