— Документов я не покажу. Надеюсь, вы догадываетесь, почему.

— Нет.

— Мое дело настолько деликатно, что светиться нельзя.

Директор понимающе кивнул, подтверждая, что именно такими делами фирма и занята. В голове майора мгновенно сложился сюжет, основанный, так сказать, на жизненных реалиях: вчера капитан Оладько взял у него в долг сто рублей. Он спросил:

— Долги выбиваете?

— Наша главная статья дохода.

— Один лох, по фамилии Оладько, не возвращает деньги.

— Много?

В сознании майора забегали нули, как в счетчике. Не сто же рублей, и не двести. Две тысячи для такой солидной конторы не деньги, да и двадцать тысяч при теперешней инфляции не звучат. А два миллиона для Оладько многовато.

— Двести тысяч.

— На «счетчик» его ставить?

— Нет, только получите сумму.

— Условия: тридцать процентов наши.

— Согласен.

— Адрес?

Леденцов почти не колебался. Дать Оладькин номер кабинета в РУВД — все обернется шуткой. И он продиктовал домашний адрес капитана. В порядке наказания: этот капитан доложил, что фирма «Интервест» им проверена и ничего подозрительного не установлено. Вот и пусть разбирается. Впрочем…

Не в порядке наказания, а в порядке разнообразия. Братва, мафиозные структуры, кидалы, насильники… Свиная голова… Все надоело, как бесконечный телесериал. Майор, начальник, прямо-таки обязан делать жизнь подчиненных интересной.

— Я зайду через недельку, — пообещал Леденцов.

— Кто он по жизни, этот Оладько?

— Бизнесмен.

— Тогда мы управимся за пару дней, — заверил директор.

Оладько завтракал. С минуту на минуту за ним должны заехать ребята из ОНОНа, из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Жена заваривала чай. Она, жена, была примечательна тремя моментами: именем Луша, Лукреция, неумением готовить и местом работы — инспектор детской комнаты в том же РУВД, где служил и муж.

— Лейтенант, каша подгорает, — сообщил Оладько.

Луша вывалила в кастрюлю банку свиной тушенки и начала мешать. Поскольку каша уже подгорела и загустела до состояния твердеющего цемента, то кастрюля скрежетала по конфорке, как вагонный буфер; поскольку до цемента, то Луша влила туда ковш воды.

— Пусть еще прокипит.

— Тогда давай наоборот: сперва попьем чаю, а потом поедим каши.

По утрам питались они фундаментально, потому что день оперативника непредсказуем. Каша, помидорный салат, чай и бутерброды с сыром. Пододвинув мужу тарелку, Луша спросила:

— Что сегодня у тебя?

— Едем брать квартиру одной бабули. Правда, в квартире еще четверо молодцов. — Капитан, как от коллеги, секретов от жены не таил.

— А что бабуля?

— Торгует грецкими орехами.

— И хорошо.

— А в них наркотики. Таблетки, вроде бы экстази.

Каша забулькала. Луша печально глянула на кастрюлю и заключила без всякой логики:

— Все-таки грязная у нас с тобой работа.

— Не скажи. Я вчера розы покупал.

— Где же они?

— Розы не для себя, не для тебя, а для убийцы и на его деньги.

— Господи, зачем ему цветы?

— Признался в преступлении и попросил отвезти его с розами на кладбище — положил букет на могилу своей жертвы.

В дверь звонили. Капитан встал нехотя. Пора ехать, и каша откладывалась. На лестничной площадке стояли трое. Конечно, из отдела по борьбе с наркотой он знал не всех, но трое незнакомых… Нет, третьего, небольшого роста, где-то видел.

— Оладько? — спросил первый.

— Допустим, — не зная почему, не сразу согласился капитан.

— Здесь будем говорить или в квартиру пустишь?

Оперативники, конечно, не киноартисты, но лица имеют нормальные. Головы же этих троих казались деформированными: или волосы косо подстрижены? И где старший группы, капитан Еремеев?

— О чем говорить? — полюбопытствовал Оладько.

— Долг будешь платить?

— Кому?

— Знаешь, кому.

— И сколько? — Капитан приходил в себя.

— Да он воздух гоняет, — подключился второй.

— Ты ведь Оладько? — перепроверил старший.

— Ну, Оладько.

— Тогда кончай базар и говори по теме. Не доводи до ножа в аппендицит.

— Ну-ка, повтори, — тихо попросил капитан.

— Берем его в машину и едем, — сказал второй.

И тогда Оладько вспомнил лицо третьего: Вася-гусак, мошенник и автомобильный кидала. Но вспомнить бы ему другое: побеждает не сильный, а опередивший. Поэтому капитан не успел… Первый парень схватил его за горло, телом блокировав руки капитана. Второй тянулся из-за первого — мешал проем двери. Под давлением двух тел Оладько оказался в передней. Вошел и Вася-гусак, подбираясь сзади. Капитан рывком рук снизу освободил шею, но Вася-гусак набросил на нее тонкую цепь. Капитан ударил одного ногой, обутой в тапке, — вышел скользящий пинок. Цепь врезалась в горло…

Но произошло что-то такое, отчего секундное оцепенение схватило всех, ибо Вася-гусак швырнул цепь на пол и, размахивая руками нелепо, точно стряхивал пчел, побежал к выходу. Стряхивал он шматки каши, дымно ползущие по его голове и лицу. Кастрюля каталась по передней…

Этого замешательства капитану хватило. Если державший его парень был жилист, то капитан был костист. Ребром ладони, крепкой, как полированное дерево, рубанул он по кадыку одному и по зубам другому. Первый отскочил к стене и прижался, словно решая, что делать дальше. Второй же, размазав кровь по губам, достал из кармана нож.

— Придется его уложить, — спокойно сказала Луша, появляясь из комнаты с пистолетом.

Оладько глянул на нее, а когда отвел глаза, в передней уже никого не было. Он потер засаднившее горло и жену укорил:

— Я тебе этого не прощу.

— Чего?

— Испортить столько каши…

— Виктор, но чем ты все это объяснишь?

— Ошибкой.

— Какой?

— Видишь ли, мы — Оладько, а на последнем этаже проживает гражданин по фамилии Блинов.

Покупатель сделал несколько шагов к простенку, где висел «Взгляд». Перед приходом заказчиков покрывало снималось для проверки впечатления ценителей. Художник улыбнулся самодовольно: картина притягивала, даже неоконченная. Помолчав, покупатель спросил:

— Продается?

— В работе.

— Когда завершите, я хотел бы на нее глянуть.

— Поражает?

— Вы ее застрахуйте, — уклонился от ответа покупатель.

— В мастерской стальные двери.

— Из Лувра в 1911 году украли «Мону Лизу» Леонардо да Винчи…

Все-таки две иконы он купил. Проводив его, художник вернулся к своей картине.

Картина ли? Взгляд не только пронзал, но и отыскивал человека в мастерской. Нет, этого мало. Взгляд должен как бы отлетать с картины. И не только. Взгляд должен… И художник решил поработать после полуночи, перед большим зеркалом, при свечах — переложить на полотно тьму ночи, колебания огня и собственное отражение. Автопортрет. А как зовется собственный взгляд — автовзгляд?

Художник вымыл руки и прошел в красную комнату, где был ослепительно белый угол: холодильник, плита, микроволновка… Его душа не признавала банальных каш, супов и котлет: на плите тушились с чесноком и соевым соусом молодые стебли лопуха. Он выложил их на широкую фарфоровую тарелку и съел неспешно, вникая в пищу и в текущую минуту. Потому что наслаждение жизнью заключалось в них, в текущих минутах. Текущую минуту он завершил куском сухого торта «Черный принц».

И начал одеваться. Жаркий вечер диктовал экипировку. Никаких пиджаков, никаких галстуков. Светлые расклешенные брюки с едва заметными темными полосками, похожими на черные струны. Широкий ремень под черепаху. Свободная рубашка из нейлона и смесовой лайкры цвета белесо-серебристого чугуна. Швейцарские часы «Паллада». Перед уходом налил в бокал коньяк, выпил мелкими глотками, тонкий кружок лимона посыпал сахарной пудрой, пососал и запил водой со льдом.

На улице он похлопал «Вольво» по капоту. Машина на ходу. Правда, механик бросил загадочную фразу про хонинг цилиндров…

Художник включил музыку и выехал на проспект.