— Вы очень долго не приезжали.

— Разве? — Капитан, отдуваясь и сопя, покинул УАЗ. — Мы спешили как могли. Правда, Василий?

Василий, несмотря на свое жизнелюбие или как раз ему благодаря, счел за лучшее промолчать.

— Идите скорее, — шипел секретарь. — У мэра масса забот, а он вынужден ждать вас.

— Зачем? — добродушно спросил капитан. — Он нам не нужен. Пусть пишет заявление и возвращается к своим заботам. А мы приступим к своим.

Капитан двинулся к покореженному автомобилю, не спеша осмотрел его, заглянул через окно в салон и лишь потом посмотрел на суетящегося рядом молодого человека. Тот шипел:

— Мэр ждет вас, вы понимаете или нет? Мэр ждет вас!

— Слышу. И понимаю, — буркнул капитан и грузно зашагал к мэру.

Мэр ждал. Шевелил мясистыми крестьянскими ноздрями и грозно хмурил кустистые брови.

Страшный какой, аж жуть! Тройку носит с удовольствием, а галстук повязывать не научился. Или жена не научилась. Им же всем жены галстуки повязывают. Кабан. На кабана похож. Насторожился. Слышит лай собак, но не может понять, откуда звук. Насколько опасно. Точно, кабан, и поросль из ушей торчит. А глазки малюсенькие, как горох, ни зрачков, ни белков, одни точки в тяжелых складках кожи.

— Капитан Ключевский.

Руку не подает, смотрит мимо и сквозь. С биографией знаком, конечно.

— Три дня вам, капитан. Трое суток.

— На что?

Зыркнул исподлобья, как кнутом хлестнул. Не пастух ли он в прошлом, часом? И ушел взгляд опять мимо и сквозь.

— На поимку преступников. Это не первый угон в нашем городе, вы в курсе?

— Я в курсе.

— Действуйте.

— Вы заявление написали?

— Что?

— Заявление, господин мэр. Выделим в дело, будем расследовать.

Взгляд мэра выбрался из неведомых далей и уперся в грузную фигуру капитана.

— Трое суток, Ключевский, вы слышали? Я даю вам трое суток.

Капитан Ключевский никогда не плевался на улицах, но тут у него сдали слюнные железы. Да и нервы, расшатанные алкоголем. И окружающей атмосферой милого приволжского городка. Он решительно взял мэра под руку, несмотря на его попытку отстраниться и вырвать локоть, отвел чуть в сторону и аккуратно сцедил слюну, едва не попав на блестящую штиблету мэра.

— Что это значит? — выдохнул мэр. Спесь его внезапно сменилась жалкой бледностью. Он украдкой воровато взглянул на своего помощника, страшась утратить и без того невеликий свой авторитет.

— Анекдот такой есть, знаете? — Капитан крепко держал локоть мэра. — Рассказать?

— Прекратите паясничать, — быстро зашептал мэр, безуспешно пытаясь высвободить локоть.

— Урны надо по городу поставить. От собачьего дерьма отчистить. Запахи в жару, как в общественном туалете. Деревья насадить, клумбы разбить, тротуары и дороги отремонтировать. Вот это твоя забота, мэр. Твои прямые обязанности. Понял? А в мои не лезь. Я свои сам знаю.

— Хам! — просипел мэр и вывернул, наконец, свой локоть. — Теперь понимаю, почему вас выперли из Москвы.

— Проехали, — сказал капитан. — Из вашего городишки переть дальше некуда.

— Россия большая, — гордо сказал мэр, обретая былую основательность, как будто величина России зависела от его личных способностей. И быстро затрюхал прочь. За ним побежал ранний холуй и предусмотрительно открыл дверь служебного черного автомобиля. Что-то сказал, но мэр раздраженно отмахнулся. Секретарь рысью обежал «Волгу» и тоже сел. Взревел двигатель, постучал, поурчал и сошел на нет. Помощник не спеша открыл дверь, ступил на землю и медленно, как-то даже величественно, зашагал курсом на капитана. Подошел. Остановился.

Посмотрел в лицо, не в глаза, нет — в лицо. Сказал, роняя слова, как стальные шары в пыль:

— От вас пахнет.

— Чем? — осведомился капитан, мирно сопя.

— Алкоголем, — прозвучало весьма весомо.

— Хорошо, что не говном собачьим. А то я уж боялся, что пропах, как весь ваш город.

Помощник поперхнулся следующей фразой и совсем не величественно заспешил к автомобилю.

Мальчик

Звонок был для него совершенно неожиданным. Голос Ольги он узнал сразу, несмотря на шум и треск в телефонной трубке. Она просила обменять рубли на доллары, проще говоря, купить у него десять долларов.

— Десять долларов? — переспросил Егор. — Есть, конечно.

Она нетерпеливо сказала: сейчас, сейчас, сию минуту, у аптеки она его будет ждать, да, где он покупал витамины своему барбосу. Все! И бросила трубку.

Егор выкатился в гостиную красный, с вытаращенными глазами, впрочем, на него никто не смотрел — отец безнадежно утонул в экране видика, мать пыхтела в спортивной комнате.

— Пап! — крикнул Егор. — Дай десять долларов!

Отец не выплывал из экрана, где сталкивались, нагромождаясь друг на друга, разновеликие автомобили.

— Сколько?

— Десять.

— Возьми. Не знаешь где, что ли?

Егор знал. В прихожей, когда обувался, его окликнула мать.

— Егор, ты куда?

— Надо, мам. Я ненадолго. — И Алдану: — Не лезь. Сиди дома. Я один.

Выскочил, перепрыгивая через две ступеньки из подъезда и, не дожидаясь автобуса, рванул.

Недалеко. Добегу. Вдруг уйдет, вдруг не дождется Да нет. Дождется. Ей доллары нужны. Наверно, на лекарство. А лекарство для кого?

Кроссовки мягко шлепали, дома взлетали и приземлялись, закатное небо дышало непредсказуемым и, вне всякого сомнения, радостным. Осознание того, что он нужен Ольге, подстегивало и помогало преодолевать земное притяжение — Егор бежал легко и быстро, и легкие не жадничали, поглощали кислород размеренно и спокойно.

— Принес? — встретила Ольга нетерпеливым вопросом, не замечая ни блестящих глаз Егора, ни учащенного дыхания, ни всегдашней при виде ее улыбки.

— Принес.

Она взяла доллары и с интересом стала их рассматривать, переворачивая и так и этак, шурша, пробовала пальчиками.

— У папочки взял?

— Да.

— Конечно. Где же тебе еще взять. А что папочка? Не поинтересовался зачем? Так сразу и дал?

Улыбка сползла с лица Егора.

— Оля, я же для тебя… — Остальные слова не выговорил. Они застряли, неудобные и горячие.

— Не ты. Папочка твой. Старался, зарабатывал. Держи. — Ольга протянула конверт. — Здесь за десять долларов.

Вот оно, непредсказуемое, но совсем не радостное, а обидное и горькое. Руки у Егора не поднимались взять конверт.

— Бери, бери. — Ольга небрежно сунула конверт Егору в карман куртки. — Папочке отдашь, чтобы не ругался.

Сигнал клаксона заставил обернуться обоих. Из подъехавшей синей «девятки» махал рукой отец Егора. Ольга насмешливо взглянула на мальчика.

— Папочка?

— Да.

— Ну, беги к папочке. Он тебя на машинке покатает.

— Я сам могу.

— Ты?

— Я. — Злости не было, но как-то нехорошо, муторно, тоскливо…

— Что ты можешь сам? Что ты вообще без папочки и без мамочки? Что вы все можете без родителей? Ничего!

А вот в ней злость была. Она проступила внезапно, поднялась из глубины, прорвала пленку внешней насмешливости и неприступности.

Что это с ней? Что это с ней? Что это с ней? Он сделал так, как она просила. Чем он ее обидел? Чем разозлил?

— Сосунки! — презрительно швырнула ему в лицо Ольга и вошла в аптеку.

Пискнул клаксон, и растерянность нащупала твердую почву под ногами, неизбежно превращаясь в бессильный выплеск отчаяния, и Егор снялся сразу и побежал, на бегу захлебываясь собственными чувствами, подбежал, ухватился за дверцу со стороны водителя и, торопясь, закричал отцу в лицо:

— Зачем? Зачем ты приехал? Я бы сам дошел, я уже не маленький, не сосунок! За доллары испугался? Вот деньги, вот! Точно по курсу, не бойся. Она не обманет, она не такая. А ты… ты… Ты все время на диване, перед видиком. Или на работе. А мама со своими овощами и фруктами или в спортивной комнате. Или на работе. А я все время сам по себе, я с Алданом все время. И вдруг ты, когда совсем не нужно, приехал и сидишь. Зачем? Зачем? Зачем?!