Когда задвигала горшок на место, бабушка ласково коснулась ее макушки морщинистыми сухими ручками.
— Бабушка. — Оля чутко замерла под старенькими невесомыми родными ладошками. — Давай договоримся. Все равно твое письмо некому будет отправить. Я теперь на каникулах и целыми днями и ночами буду с тобой. Поняла?
— Поняла. Ну и ладно. Ну и хорошо. Я лягу, Оленька.
Ольга помогла бабушке, подняв и уложив ее ноги. Подоткнула повыше подушку.
— Удобно?
— Спасибо, Оленька.
На улице лицо Ольги превратилось в холодную белую маску (номер четыре?). Лекарства, лекарства, лекарства. Сколько же это может стоить?
Из ближайшей аптеки города ее направили в центральную, объяснив, что только там можно приобрести нужные препараты.
В центральной исполинские зеркала отражали обильные прилавки. Да, здесь, вероятно, все есть. Но что это? Доллары? Ведь эта буква обозначает доллары! Этакая надменная извилистая чужестранная нахалка!
— Вы торгуете на доллары?
— По курсу, девочка, по курсу. Но лучше на доллары. — Дежурная телевизионная улыбка, белый жесткий чепец.
— А вот это у вас есть? — Листочки робко в окошко. Быстрый профессиональный взгляд.
— Есть, девочка. У нас все есть.
Ольга остолбенело вышла из аптеки и прислонилась к дереву. Господи, как говорит бабушка, где же взять эти проклятые доллары? Ее взгляд зацепился за Егора с толстой белой собакой. Он, отвязав поводок, поднял голову, и глаза их встретились. Губы Егора мгновенно растянула невозможно широкая улыбка. Какая глупая улыбка. Почему он не в автобусе? Автобус давно уже мчится где-нибудь за городом. Она отвернулась и быстро пошла прочь. Но он догнал.
— Привет! — Голос был неподдельно счастлив.
— Виделись уже.
— А я тоже не еду, — радостно сообщил Егор.
— Сенсация, — процедила Ольга.
— Ты чего здесь делала?
Удивительно простодушный дурак. Как его зовут? Егор, кажется. Барбос безмятежно семенил следом.
— Картошку покупала.
— А я лекарства. Для Алдана.
— Для кого? — Ольга остановилась, и бультерьер вдруг сел у ее ног, поднял морду и посмотрел на девочку.
— Ух ты! Он ведь на дух чужих не переносит. — Егор был искренно восхищен.
— Так для кого ты покупал лекарства?
— Для него.
— Для него?! — Девочка опустила глаза на пса, который дружелюбно смотрел на нее снизу вверх. — Для собаки? На доллары?
— Да.
— Еще одна сенсация.
— А что? Эти витамины больше нигде не купишь.
— Витамины?!
Он спятил, что ли? Или врет?
— Ему витамины нужны. Он приболел немного, страдал и хандрил.
— Страдал и хандрил? Эта свинья страдала и хандрила?
Улыбка сползла с лица Егора. Он оскорбился за своего друга. Ну-ну.
— Это бультерьер. Страффордширский. Собака-гладиатор. Чистых кровей. Он очень дорого стоит, но не в этом дело. Он очень любит меня, он мой друг.
Так и есть. Он, видишь ли, его друг. Ха! Но, каких бы ни была кровей эта белая с черными пятнами свинья, покупать ей витамины, тогда как она не может купить бабушке необходимые лекарства…
— А где ты взял доллары?
— Как где? Дома.
— Дома? — Ольга недоверчиво сощурила зеленые глаза, чуть сверху глянув на Егора.
— Не веришь, что ли? — От повторной обиды Егор осмелел и смотрел уже прямо в глаза девочке. — У отца на станции туристы долларами расплачиваются. Да и купить их можно. В любом банке.
— Можно купить?
— Конечно. Ты с луны свалилась, что ли?
— А за сколько?
— Ну это от курса зависит. Сейчас тысяч за пять.
— Пять тысяч за один доллар?
Сколько же у нее денег? Нет, не хватит даже на один рецепт.
— Послушай, — сказал Егор, и Ольга увидела, что ее пожирают глазами оба друга — и Егор, и этот чертов бультерьер, белое мучнистое страшилище, пожирают с тайной, но для нее такой явной надеждой оказаться нужными ей, Ольге.
— Послушай, — повторил Егор и набычился, — тебе доллары нужны?
— Нет! — звонко ответила Ольга и быстро пошла прочь, и крикнула уже издалека. — Ты ему клизму не ставишь, своему бультерьеру?
Весело, весело, весело. Оля-ля. Так и смотрят ей вслед? Смотрят. Сделать им ручкой, вот так. Опять улыбнуться. Жлоб. Этакую собаку да витаминами за доллары. Бред, бред, бред. Ла-ла-ла. Готовы были, готовы на все, только свистни, стоят и смотрят, нет, один стоит, а другой сидит. Смотрят, а глаза у обоих одинаковые, и у собаки, и у этого…
Ольга согнулась от хохота, но быстро выпрямилась. Стоп-стоп-стоп. Что же ей-то делать? Медсестра сказала, вакцина нужна позарез, курс заканчивается, нужно начинать новый, иначе бабушке станет значительно хуже.
Девочка сначала бежала, и лицо у нее было оживленным, потом шла, потом остановилась, и лицо опять превратилось в маску, словно остыло. Это вот здесь. Подъездная разбитая дверь. Затхлый кислый запах. Лестница с обглоданными ступенями. Бронированная, в отличие от подъездной, монументальная дверь. Такая дверь свидетельствует если не о богатстве, то уж о достатке точно. Здесь живет сладкоголосый скользкий тип. Из новых. Смесь художника с дельцом. Весьма распространенный нынче симбиоз. Подлец? Если и подлец, то не более чем ее папаша. И потом. Разве она не мечтает о подобном? О чем подобном? Звонок. И глазок. Ткнуть в глазок? Нет, в звонок. Не так страшен черт, чем его себе воображают. Бим-бом-м-м… Звук тянется вполне респектабельно и растворяется за массивной дверью. Вытягивается на нет. Еще раз. Бим-бом-м-м…
Сложноколенчатое клацанье замкового механизма. Металлическая плита подалась на Ольгу. Узкое лицо, наглые глаза, маленький, куцый какой-то рот.
— Пришла? — Без удивления или, скажем, удовлетворения. Играет?
— Разве не уговаривал?
— Предлагал.
— Пусть будет так. Мне доллары нужны.
— Ого! — Игорек поскреб затылок. — Так тебе доллары нужны или ты пришла работать?
— Мне нужны доллары.
— Всем нужны. Сколько?
— Восемь.
— Неплохо. — Игорек осклабился. — Но ты заработаешь неизмеримо больше, если будешь работать.
— Сколько?
— Ну, очень много. Заходи.
Игорек отступил назад и в сторону.
Она вошла. И сразу, сзади, сложный коленчатый прищелк замка. Как бункер. Или как пасть захлопнулась, в которой зубы в несколько рядов. Но — большая чистая прихожая.
— Проходи, проходи.
Идет. Большая чистая гостиная, задняя стена превращена в экран. Треноги, табуреты, разнообразные лампы и небольшие прожекторы, вот и вся, так сказать, мебель.
— Страшно?
— Пока нет.
— И потом не будет. Стоит только начать. Проходи дальше.
Проходит. Сзади что-то происходит, передвигается штатив, меняется освещение, передвигается еще один штатив или тренога, происходит какое-то вкрадчивое движение — она заворожено ждет. Подходит вплотную к белому экрану. Холодная плотная материя. Разворачивается. И — свет с разных точек ей в лицо, как морская нежданная волна. И у нее перехватывает дыхание.
— Нравится? — Он не виден там, за границей белого страшного света.
— Выключи! — вытолкнула из себя вместе с волной света.
Щелк, щелк, щелк! Мгновенно утек в отражатели свет, как коварный зверь в логово, и стал различим хозяин маленькой порнографической фабрики — верткий парнишка с наглыми глазами. Ну нет, нет, нет.
— Нет! — твердо оказала Ольга.
— Твое дело, — равнодушно произнес фотограф, хотя и смотрел взглядом профессиональным, ощупывающим, липким. — Я тебе уже говорил, с твоей внешностью ты столько заработаешь — икру с бабкой ложками есть будете. А то сидите полуголодные. Мне как художнику за тебя обидно. Бог дал тебе такую внешность, а ты…
Он подошел ближе.
Оля сжала кулачки, поднесла к лицу. Только тронь.
— Я же не прошу тебя сразу раздеваться, — совсем тихо, чуть наклонившись к ней, заглядывая в глаза. — Сначала попробуем так, как есть, в платье. Потом в купальнике. Не захочешь дальше, не надо.
Голос обволакивает, глаза мерцающие ближе, ближе.
