— С ним вы тоже не беседовали? — окончательно включился в поток времени майор и посмотрел в маленькие, совсем не злые, оказывается, глазки. Скорее, тоска в них плескалась, беспомощная тоска.

— Нет, — согласился Ключевский. — Не беседовал.

— Ему тоже кушать нечего? — поинтересовался майор.

— Нет, — опять то же слово произнес капитан, но с противоположной интонацией. И грустно вдруг добавил: — Здесь другая история.

Дерябин остро взглянул на капитана, отметив неожиданную грустную нотку, осторожно переступил порог, обеими ногами прочно закрепившись в коридоре. Дверь оставалась открытой.

— Вокзальная, двенадцать, — процедил сквозь зубы. — Квартира тридцать шесть.

— Что? — встряхнулся капитан.

— Адрес девочки. Правильно?

Капитан протянул толстую, но не короткую руку, зажал в кулак узел галстука Дерябина, потянул вниз и прохрипел:

— Не трогай детей, майор. Не трогай. Предупреждаю тебя или прошу. Как больше нравится. Ищи своих псов или за чем ты там приперся… — Тоска в его глазах стала более явной, заметной, какой-то собачьей.

Тем не менее Дерябин освободил узел своего галстука решительно, достаточно легко разжав внушительный кулак капитана. И рассердился. Ненароком — ну конечно же, не нарочно, случайно, откуда знать про это жиреющему неудачливому следователю — Ключевский угодил в самое чувствительное место педантичного майора — узел собственного галстука.

— Не надо мне тыкать, — четко выговаривая слова, сказал Дерябин. — Я уже просил вас об этом. И что мне делать, я знаю сам. Вы про свои обязанности не забывайте. Недавно из столицы выперли, а выглядите вы хуже, чем городской дед знаменитый, торгующий сухариками у центрального пивняка. Не стыдно?

Порог между ними остался. Нехорошо.

— И про это знаешь. — Ключевский опустил руки вдоль тела и побрел от порога к своему столу. — Все вынюхал, ищейка.

К черту! Будет он время терять на этого неудачника. Нашел кого стыдить.

А неудачник плюхнулся на стул и весь опал, и пополз вниз, и черты лица, и плечи, и выпуклый живот, и выглядел он теперь, как самый настоящий неудачник. Не стоило труда добить, размазать, как холодец по тарелке, который в тепле оказался, а его вовремя не съели, и он поплыл, теряя форму и вкусовые качества.

— Будь здоров! — сказал майор, внезапно изменяя своему правилу никому не тыкать, кроме особо доверенных лиц. Но, не удержавшись, добавил: — И спасибо за гостеприимство. — И тоже скорее прочь от порога, захлопнув дверь, от этого символа разногласий и ссор, междоусобиц и пошлого мордобития.

А фотографию захватить успел. Не зря в сыске работал и со всевозможными ухарями общался. Впрочем, зачем ему фотография, если это лицо снится до сих пор: светлая головка, гладко причесанная, и вдруг яркая рыжинка пол солнечным лучом вспыхивает, как ответный сигнал на вызов солнца. Она всегда с солнцем как бы переговаривалась и рыжиной вспыхивающей, и улыбкой. Вот так. Приехал в родные пенаты. Одно дело видеть во сне, лелеять и холить собственные обиды и боли, сжиться с ними, привыкнуть к ним, как к удобным домашним тапочкам с массажной иглой, иногда достаточно чувствительно втыкавшейся в пятку; балансировать, как истинный представитель рода человеческого и, следовательно, мазохист, между болью физической и трепетом душевного восторга; и все это испытывать, находясь в абстрактной дали от предмета своей страсти; а другое — оказаться здесь, рядом, в невозможной географической и телесной близости. Ни к чему ему это все, совсем ни к чему.

Но вот он, дом, и вот он, подъезд, вот она, Вокзальная улица. Сам его верный «жигуленок» сюда подрулил и под окнами притулился. Дерябин и не заметил услужливого выверта автомобиля, но, будучи милиционером и детдомовским воспитанником, в химеры всякие фантастические, в чудеса и в чудесные превращения, в пространственные и временные перемещения нереальные и в оживающие предметы он, конечно, не верил. А посему оставалось покорно принять случившееся, потому как его руки лежат на баранке и управляют автомобилем.

Долго звонил в дверь, разом отупев, будто мешком по голове из-за угла. А в мешке том целый рой воспоминаний, которые он тщательно все эти годы туда прятал. Но теперь вытащила этот мешок сердобольная судьба и — трах его по голове, и посыпалась неудержимо из мешка крупа прошлого, такого сладостного, такого жгучего, такого больного. Замок соседней двери щелкнул, женщина выглянула, из тех, что дома сиднем сидят и через замочную скважину мир познают. Сверкнули любознательные острые глазки под низко надвинутым темным платком, голосок елейный потянулся клейким щупальцем:

— Нет их дома, гражданин.

— Нет? — очнулся майор, отдергивая палец от кнопки.

— Нет. Оля бабушку в больницу повезла, приступ случился.

— А Ирина Борисовна? — автоматически спросил Дерябин, пересохшими наждачными губами и языком одолевая неподвластное времени имя.

— Ира? — Соседка пожевала бледными узкими губами, и головка ее в платке качнулась укоризненно туда-сюда. — А вы кто им будете?

— Из милиции я. — Дерябин привычно удостоверение достал, раскрыл, поднял на уровень сухого личика.

— Умерла Ирочка. Год уж как умерла. — Высокий голосок потеплел, спустился вниз по октаве и зашуршал печально, безнадежно. — А документы свои убрать можешь, Виктор Петрович. Я тебя сразу узнала. Поздно ты появился, ох как поздно. Вдвоем они теперь живут, Оля да бабушка. Вдвоем.

А может быть, наоборот? Вовремя? В самый раз? Как бы ни выглядела такая мысль кощунственно и цинично. Повернулся Дерябин и зашлепал быстро-быстро вниз по лестнице совсем кощунственно и совсем цинично, не слушая добросовестную соседкину проповедь, которая является, вполне возможно, единственной целью существования этой милой любознательной женщины. Но что поделаешь, если у него, у Дерябина Виктора Петровича, несколько иные планы и намерения. А, имея определенные планы и намерения, майор привык действовать, а не выслушивать, пусть даже и добропорядочные и полезные проповеди. Ибо такая у него была профессия. Хотя, наоборот вернее. Именно из-за склонности к мгновенным действиям имел он то, что имел: майорское звание, беспокойную должность в столице, город этот в качестве собственной колыбели на своем пути и, страшно подумать и осознать, смерть Ирины. Смерть.

Он долго сидел в машине, до боли в пальцах сжимая рулевое колесо и перемалывая неостановимо, как мельница, черные сухари. Врожденный порок сердца. У нее был врожденный порок сердца, и боль ее постоянно преследовала, какая-то сердечная мышца была слаба, а в самом сердце была дырка. Когда они расставались, вернее, когда он бежал из этого города сломя голову, без оглядки, он ей сказал: «Не в сердце у тебя дырка. У тебя вместо сердца дырка». Она посмеялась. У нее была удивительная способность сводить на смех серьезные вещи, то есть на нет. Серьезные для него вещи, теперь он это осознал пугающе отчетливо, рельефно. Для него серьезные, а для нее смешные. Разницы-то чуть-чуть. «У меня в сердце дырка», — так говорила она. «У тебя вместо сердца дырка», — так говорил он. Разницы чуть. Пустяк. Ровно на одну смерть. А он жив-здоров и всякую дешевую шваль ловит.

От подъезда отделилась маленькая ладная фигурка в спортивном костюме, перебежала улицу, миновала достаточно близко скромно притулившийся непритязательный «жигуленок» майора, весь облепленный провинциальной грязью и специально не мытый, ловко прыгнула в услужливо приоткрытую дверцу малиновой «девятки». В машине двое. А пацан тот самый, удивительный специалист по автомобилям. Что у него общего с похитительницей собак? Друзья? Дерябин хмыкнул и физически принял в себя всю пошлую непробиваемость, непобедимость, неотвратимость фразы: «История повторяется». «Девятка», проглотив пацана, дернулась и помчалась, как застоявшийся конь. Не ждут даже сумерек, специалисты, а впрочем, так, возможно, и умнее и надежнее в смысле удачи. Что ж. На каждый хитрый ход… Дерябин проглотил сухарную массу, вдруг ставшую горькой, и покатил за малиновой пижонской «девяткой».