Видела ли Ольга, что с ним случилось? Наверняка видела. Пойдет в милицию? Нет. Не пойдет. Поздно. И у нее ворованная собака. И ей глубоко наплевать на него, Егора. И ей нужны деньги.

— Что ты молчишь, щенок?! — завизжал похожий на гайку. Куда делось пасхальное благодушие? Настроение у толстого менялось непредсказуемо.

Долговязый начал движение в обратном порядке и, когда наконец сел, сказал:

— Значит, ты был не один?

— Да, — застучал зубами Егор. — Я был не один. И она уже заявила в милицию. И вас уже ищут. И скоро будут здесь… — Он запнулся, потому что взгляд упал на окно.

Как же раньше он его не увидел? Маленькое деревенское окошко с кривенькими рамами, с малюсенькой форточкой, с ситцевыми жалкими занавесочками в мелкий голубой цветочек. Вот тебе и обычная квартира…

— Ха-ха-ха! — залился толстый и опять превратился в пасхальное треснувшее яичко.

— Правильно мыслишь, — забасил болт, проследив взгляд Егора. — Мы в шестидесяти километрах от города, в заброшенной деревне. Время — четыре часа утра. Вряд ли кто-то сюда приедет, даже если твоя напарница и заявит, в чем я лично весьма сомневаюсь. И могу дать тебе первый совет на тот случай, если ты собрался в путь, которым мы уже давно идем. Бесплатно. — Долговязый сложился на манер перочинного ножа, приблизив длинную физиономию к Егору. — Никогда не бери с собой бабу. Усек?

— Никуда я не собрался, — буркнул Егор. — Случайно все произошло.

— Не свисти, школьник, не на уроке, — вставил толстый.

— Тебя как зовут? — спросил долговязый. Его длинное лицо не отодвигалось, круглые, бесцветные, какие-то птичьи глаза смотрели безо всякого выражения; вероятно, обладателя таких глаз уже ничто в мире не радовало, не удивляло, не поражало, не умиляло, не пугало… Егору стало страшно.

— Егор.

— Ты серьезный мужик, Егор, я вижу. — Между птичьих глаз торчал, как флюгер, огромный нос, на кончике росли жесткие черные волосики. — Ты же должен понимать, что мы тебя просто так не отпустим. Мы очень обижены на тебя. Слышишь?

— Да.

— У меня к тебе деловое предложение. Машину хорошо водишь?

— Да. С восьми лет. Любую модель «Жигулей».

— Вот видишь, как здорово. У нас как раз на примете есть одна прелестная «восьмерочка». Мы тебя подвозим, блокируем сигнализацию, ключи у тебя есть свои. Ты садишься в эту прелестную «восьмерку» и едешь туда, где мы тебя ждем. Чепуховое дельце для настоящего мужчины. А результат? Фантастический! Мы тебя прощаем и даже платим бабки. А?

— Сколько?

— Да ты таких денег во сне не увидишь, сопляк! — взвизгнул толстый.

— Я не сопляк! — болезненно вскрикнул мальчик.

— Заткнись! — прихлопнул, как назойливо пищащего комара, визг толстого бас долговязого. Для хлопка болт скосил лишь глаза, и теперь они опять вернулись, круглые и безмятежные. — Вот это вопрос не мальчика, но мужа. Молодец. Бери за рога сразу, не канителься, чтобы не было двусмысленности при расчете. Это второй совет.

Ольге нужны деньги, Ольге деньги нужны, деньги нужны Ольге. И я не пацан. Я не сопляк. Я — мужчина.

Провинциальная история

В этом городе он не был двенадцать лет. Да. Ровно двенадцать. Всячески избегал любых случайностей, могущих повлечь за собой необходимость приезда сюда. И вполне завоевал право, постоянным напряжением воли контролируя память даже во сне, называть родной город «этим». Слава Богу, родственников у него тут, как, впрочем, и в любом другом городе, не было: вырос майор в местном детдоме, а где и как родился, не знал до сих пор, да, собственно, и не стремился особенно никогда осветить свой день рождения лицом матери или физиономией отца. Существовала легенда в недрах приютившего его детского дома, согласно которой нашли его сердобольные люди в одном из подъездов хрущевских скворечников. Легенда ничем не хуже сотни подобных сказок, составляющих интернатский фольклор, но ему было достаточно и этого. Он Не был привередлив, а позже убедился на опыте своих собратьев по детдому, что найденные родители никогда не отвечают чаяниям детских ночных грез о папе с мамой, и лучше уж незнание да возможность бесконечных и пышных иллюзий, нежели жестокое разочарование.

Но в этот раз ему не удалось избежать командировки, именно благодаря врожденной аккуратности, переходящей в педантичность, — его был клиент, его. Мощный бритоголовый ас-ювелир, большой спец по камешкам, волк-одиночка, теперь он здесь обретался, в провинции, слишком хорошо он был известен в определенных кругах столицы, вот и осел в глуши на время, тем более что отсиживаться ему есть на что. Меценатом прослыл, художникам безвестным помогает, газетку местную поддерживает, и в квартире у него, говорят, художественный салон почти, вернисажи и чаепития. Третьяков, да и только.

Но агентура столичного ведомства, где служил майор Дерябин, доложила, что готовится ювелир отбыть в неизвестном направлении и на большое расстояние, за океан, не иначе. А поскольку «Рыбий глаз», бриллиантовый камешек со скандальной историей исчезновения, похороненной в анналах ведомства, все еще у него, — ибо сбыть в России столь известный и состоящий в розыске баснословной стоимости бриллиант нет никакой возможности, — то понятно, почему майор здесь. К тому же он любил этот город. Все-таки, что бы там ни случилось с ним и куда бы его ни забросила розыскная служба, здесь он родился и вырос. И не только родился и вырос. И ему неприятно и больно знать, что вор в законе слывет бескорыстным благодетелем, презрительно потчуя нищих художников и артистов чаем и водкой. Больно и обидно. А кроме всего прочего, у него существовал свой собственный счет к бритоголовому ублюдку.

Майор Дерябин забросил в рот кубик соленого сухарика, разгрыз крепкими зубами на сильных челюстях и всмотрелся в стелившийся под колеса его шестерки новый проспект, кишевший автомобилями различных европейских марок. Да. Город здорово изменился за время его отсутствия, потучнел, заматерел, расширил артерии проспектов и вены улочек, вставил новые зубы многоэтажных домов и навел вполне приличный макияж на физиономию парковыми газонами и бульварами. Город, все связанное с которым Дерябин тщетно силился забыть двенадцать долгих лет, выслеживая столичных преступников и высушивая в духовке своей крошечной кухни кубики черных сухарей, хруст и вкус которых вызывал ассоциативную цепь воспоминаний, которую он силился забыть. И так без конца. Сухари и воспоминания. Воспоминания, которые не дают спать, и сухари, вызывающие воспоминания.

Припарковав машину у подъезда свежего симпатичного дома красного кирпича, четырехэтажного, двухпарадного, индивидуального, судя по причудливым, но геометрически строго изломанным обводам, проекта, майор вышел на чистенький тротуар и задрал голову. Обиталище новых российских богатеев. Массивные металлические двери с кодовыми замками в подъездах, первый этаж забран решетками, небольшая, но уютная детская площадка, аккуратные чистенькие газончики, окантованные фигурной изгородью. На площадке по две, весьма обширные квартиры: огромный холл, светлая гостиная, еще сколько-то изолированных комнат, удобный туалет, где не упираешься коленками в стенку, биде (!) и, конечно, просторная, кафельно-никелированная благоухающая, как накрахмаленная простыня, ванная (джакузи?). Он не завидовал, нет. Майору вполне хватало его маленькой однокомнатной берлоги в Орехово-Борисово, тем более что появлялся он в ней лишь для того, чтобы выспаться, помыться и переодеться. Он просто констатировал, не оценивая, виденное в силу своей профессии почти бессознательно, точно так же, как открыл наружную дверь в подъезд, выудив из памяти четырехзначную цифру кода. На втором этаже позвонил, застегнул безупречный костюм и поправил узел достойного галстука. Не любил Дерябин кричащих ярких красок. Темный костюм, светлая рубашка, мягкого тона галстук — в этом он тоже был аккуратен до педантизма. Вероятно, сказывался провинциализм, но в своих лучших проявлениях: надежность, основательность, достойная скромность, но и упрямство, хотя в меру, когда дело касается принципов.