— Договор, — ответил Натаниэль. — Договор об аренде квартиры. Странно… — он рассеянно взглянул на адвоката.

— Что странно?

— Что? Нет, ничего, это я так… — он положил договор в папку, а папку вернул на место. — Думаю, нам здесь больше делать нечего. — Он еще раз окинул взглядом крохотную квартирку. — Пока, во всяком случае. Можем отправляться дальше.

Конечно, куда больше смысла было бы в обыске на месте преступления, то есть в квартире Мееровича на Ха-Гибор Ха-Ям. Но попасть туда без разрешения Розовски не мог, а обращаться в полицию с просьбами в самом начале расследования Натаниэль не собирался.

По дороге в Рамат-Авив, где жили родственники Головлевой, Розовски поинтересовался:

— Кто занимается расследованием этого дела в полиции?

— Старший инспектор Алон и инспектор Шимшони. Вы с ними знакомы?

— Еще бы! — Натаниэль хмыкнул. — Закадычные друзья. И Ронен, и Дани… Боже мой, — вздохнул он, — я каждый день убеждаюсь в том, какая маленькая страна Израиль. Не проходит и месяца, чтобы я не наступил на мозоль кому-нибудь из бывших сослуживцев.

— Что вы хотите? — философски заметил адвокат. — Мир вообще маленький. Стоит мне приехать в Штаты, как в течение первых же часов на американской земле я нос к носу сталкиваюсь с двумя-тремя бывшими однокашниками.

— Это не весь мир маленький, — возразил Натаниэль. — Это наш еврейский мир маленький.

Они проезжали мимо железнодорожной станции, когда Розовски спросил:

— Вам не кажется, что для любящих родственников Шейгеры сняли госпоже Головлевой квартиру на достаточно большом удалении?

— Вы так думаете? — удивленно спросил Грузенберг. — Не знаю, мне это не приходило в голову. Вообще-то да, далеко. Но ничего подозрительного в этом я не вижу.

— Я и не говорю, что это подозрительно. Я просто отмечаю этот факт, — сказал Натаниэль.

— Даже любящие родители снимают своим детям жилье подальше от себя, — сказал Грузенберг.

— В основном, по инициативе детей.

— Неважно. Расстояние лишь укрепляет родственные связи.

— Да, возможно.

— И потом: молодая красивая женщина, одинокая…

— Кузина беспокоится о крепости семейного очага?

— Почему бы и нет? Это еще не причина для того, чтобы подозревать ее в преступных намерениях.

— Кого? — Натаниэль усмехнулся. — В деле две женщины.

— Три, — поправил его адвокат.

— А кто третья? — Натаниэль удивился. — Вы мне не говорили.

— Жена Мееровича. Вернее, уже вдова.

— Да-да, — Розовски похлопал себя по карманам. — В вашей машине можно курить?

Адвокат молча выдвинул пепельницу.

— Спасибо. — Розовски закурил. — Так что вы говорили о вдове?

— Далия Меерович. Не уверен, что она уже знает о случившемся. Ее сейчас нет в Израиле. Она путешествует по Европе.

— Вот как? Это точно?

— Не знаю. Так сказали в полиции. Ей попробуют сообщить о смерти мужа. Если узнают, в какой именно из европейских стран она находится в данный момент.

— А если нет?

— Тогда сообщат по возвращении, через семь дней.

Розовски погасил сигарету в пепельнице и сказал с некоторым раздражением:

— Честное слово, Цвика, вы меня удивляете. Вы излагаете суть дела в очень странной последовательности. Почему бы вам вообще не сообщить мне хоть какие-то подробности из жизни убитого? Или вас интересует только ваша клиентка?

Грузенберг хмыкнул.

— Я мог бы ответить и так, — сказал он. — В конце концов, я представляю ее интересы…

— Действительно, — буркнул Розовски. — Интересы покойного в настоящее время представляет «Хевра кадиша».

— …но на самом деле я просто несколько растерян, — продолжал адвокат. — Согласитесь, это очень странное дело.

— Да, мягко говоря, странное, — согласился Натаниэль. — Но, возможно, и очень простое. Ладно, сведения о покойном я постараюсь собрать самостоятельно. Вернемся к тому, о чем я говорил.

— А о чем вы говорили?

— О родственниках вашей подопечной. Скажите, Цвика, как вы поступите, если окажется, что в деле каким-то образом замешаны обе родственницы? Или, что еще оригинальнее, Головлева действительно окажется ни при чем, а вот ее двоюродная сестра… — Розовски немного помолчал, потом добавил: — Это я так, в порядке поддержания светской беседы.

— Я так и понял, — заметил адвокат. — Думаю, предположение достаточно фантастично.

— О, разумеется! Но ведь в деле, как бы то ни было, присутствуют двое: мужчина, звонивший по телефону, и женщина, вызвавшая полицию. Пока что мы имеем только одну пару, которая могла это сделать.

— А мотивы? — спросил адвокат.

Натаниэль пожал плечами.

— Понятия не имею. Я вообще знаю лишь то, что вы мне рассказали, — он извлек из кармана сложенную вчетверо газетную страницу. — Плюс вот это.

— Да, я видел, что вы нашли эту бумажку в квартире Головлевой. Что это?

— Газетная страница с гороскопами, — Розовски развернул страницу. — Видите, гороскоп на позавчера… Ах да, вы же не читаете по-русски. Ну, неважно. Гороскоп соответствует тому, что сообщила вам ваша подзащитная. Вот тут кто-то, видимо, она сама, отчертил прогноз: «Сегодняшний день принесет вам немало неожиданностей и сюрпризов…» Это точно, сюрпризов было более чем достаточно… «Возможны новые знакомства, визиты. Не отказывайтесь от приглашений: они могут кардинальным образом изменить вашу жизнь в лучшую сторону. Романтическая связь, завязавшаяся в этот день, будет прочной и долговременной…» Ну-ну… — Натаниэль нахмурился. — А вот еще кое-что, интересно, она говорила вам об этом?

— О чем?

— «Близкие люди могут нарушить ваши планы. Не советуйтесь с ними и не доверяйте их обещаниям…» А? Это как?

— Вы же не верите в астрологию, — сказал адвокат. — Или я ошибаюсь?

— Не верю. — Розовски сложил страничку и спрятал ее в карман. — Меня раздражает ощущение того, что наша жизнь спланирована заранее. Звездами, небесами — неважно. Я хочу сам решать, что мне делать сегодня, что — через год.

— А если не верите, — Грузенберг улыбнулся, — то почему обратили внимание на какое-то предостережение в гороскопе?

— Не знаю, — Розовски смотрел в окно. — Но в данном случае мы имеем дело не с астрологией вообще, а с причиной преступления — возможно, кажущейся, — на которой настаивает обвиняемая. Она же — ваша клиентка. И я бы очень хотел знать: расценивает ли она это предостережение как намек на собственных родственников. И если да, то как она понимает этот намек. Так что? Она вам говорила что-нибудь об этих людях?

— Приехали, — сообщил адвокат вместо ответа. — Вот этот дом.

Сходство между жилищем четы Шейгер в Рамат-Авиве и квартиркой в Яффе, только что осмотренной Натаниэлем и адвокатом, было примерно таким же, как между тигром и домашней кошкой. Парадоксально, однако на роль дикого тигра претендовала конура Головлевой. Сравнение с домашней Кошкой пришло Натаниэлю в голову, едва он переступил порог и вошел в просторную, дорого и со вкусом обставленную гостиную.

Ицхак и Мирьям были под стать дому. Предложив обоим посетителям сесть, они тем не менее обращались исключительно к адвокату. Чувствовалось, что к Натаниэлю они относятся то ли как к мальчику на побегушках, то ли как к мальчику для битья. Ситуация не оскорбила детектива, скорее позабавила. Откинувшись в широком мохнатом кресле, чуть в стороне от журнального столика на гнутых ножках, он предоставил Грузенбергу возможность беседовать с хозяевами, а сам с интересом разглядывал родственников Головлевой, пытаясь составить первое впечатление о них. Тем более что беседа на первых порах касалась финансовых отношений адвоката и его подопечных и была Натаниэлю скучна и малопонятна. Свои проблемы с Грузенбергом он решил.

Ицхак Шейгер показался ему типичным сорокалетним представителем middle-class. С поправкой на средиземноморское происхождение. То есть, с одной стороны, дорогая и внешне скромная одежда (хозяин квартиры был одет в темно-серую пиджачную пару и светло-серую сорочку с галстуком строгой расцветки), холеные ногти и несколько церемонная манера разговора, с другой — природная смуглость и мрачноватая глубина темных глаз. По словам адвоката, он работал исполнительным директором некрупной, но крепко стоящей на ногах компании по торговле недвижимостью.