Тимаков постукивал биноклем по коленке, и Сотемский подумал, что все-таки генерал допек его, раз начальник отдела сам решил поприсутствовать при захвате продавцов. Как будто если бы он не сидел в машине в двух сотнях метров от здания, то у омоновцев ничего бы не получилось.

— Седых звонил? — продолжая избивать коленку биноклем, спросил Тимаков.

— Так точно. Из тех людей, с кем общался Волобуев, коричневую кожаную куртку из крэка имеет только один человек.

— Кто?

Бинокль замер, и Сотемский ответил, удивленно глядя на него:

— Барабанщик группы Андрей Малько.

— Неужели он?

— Все пока работает против него.

— Ты имеешь в виду отпечатки?

Сотемский кивнул, хотя хотел ответить, но сверху, из окна, выпал уже другой сверток и на веревке-лифте поплыл к жадно вскинутым рукам парня. Возникло ощущение, что если Сотемский сейчас хоть что-то скажет, то парень услышит его слова и убежит от омоновцев.

Следственное дело по факту гибели Волобуева он уже выучил наизусть. Наверное, потому, что сыщик, который вел его, оказался уж слишком скуп на слова и факты. С ходу приняв версию самоубийства, он так ни разу в ней не усомнился. Такие уверенные в себе люди иногда встречались Сотемскому в жизни, и он каждый раз убеждался, что именно очень уверенные в себе люди делают больше всего ошибок. Возможно, конечно, что упертый сыщик не ошибался, но Сотемский все равно не любил упертых.

Фактов в деле было немного. Самое существенное — отпечатки пальцев. Почти вся группа «Мышьяк» оставила свои «пальчики» на дверных ручках в его квартире. Но самый подозрительный отпечаток — всей пятерни — эксперт снял с подоконника на кухне. Создавалось ощущение, что человек, их оставивший, оперся на руку, чтобы высунуться из окна и разглядеть что-то внизу. Отпечатки принадлежали барабанщику Андрею Малько. В паре с курткой они рождали уже что-то неприятное.

— Малько… Малько… — не отнимая от глаз бинокль, под нос пробурчал Тимаков и качнул чубом, по которому косо, будто партизанская нашивка на папахе, лежала холодная седина. — Это не тот, что с бородищей?

— Да. У него еще волосы почти по плечам лежат. Как у попа.

— И лысый?

— Да, практически лысый.

— Рановато для двадцати семи лет.

— Согласен.

Сотемский потрогал свою макушку. На ней уже проступила прогалиной свежая плешь, но вид в зеркальце заднего вида успокоил его. Надо лбом все еще висел темный чуб и делал лицо моложе. Сотемский представил, что чуба нет, и тогда его широконосое, бугристое лицо постарело лет на десять.

— Не нравится мне это, — оборвал его мысли Тимаков.

— Почему? — посмотрел на уходящего по тротуару парня Сотемский.

Это был уже третий клиент за полчаса, которому Тимаков дал уйти. Может, он ожидал, что под окошко подбредет какой-нибудь крутой дядя? Но такие по улицам не шляются. Им, что надо, домой приносят.

— Что-то здесь не то, — упрямо сжал губы Тимаков. — Седых доложил, что Кравцова на редкость наблюдательна. На второй встрече она даже зарисовала фасоны курток. Та, что на Малько, идеально совпала с ее рисунком. Полосы кожи, прострочки, даже форма воротника. Но почему она тогда не заметила его волосищи. А?

— Вы думаете, Станислав Петрович, это был не Малько?

— Я не думаю. Я рассуждаю. Вот скажи, заметил бы ты воротник куртки у человека с такими поповскими волосищами?

Взглядом Сотемский отыскал удаляющуюся фигурку парня. Его почти наголо обритый затылок смотрелся по-детски жалко и беспомощно. Воротник с такого расстояния был вовсе не виден.

— А если он схватил волосы на затылке резинкой? — выпалил Сотемский.

— Резинкой?

— Да, резинкой! Сейчас так модно делать у звезд эстрады.

Лицо у Тимакова сразу стало скучным и серым. Бинокль опять заплясал на коленке, будто его било током именно от этой коленки.

— Возможно, — хмуро сказал Тимаков.

Чувствовалось, что внутренне он все-таки не согласился со своим замом. Но внутреннее было важнее внешнего, и он никак не мог сдать этот рубеж.

— Подождем сообщений от Башлыкова, — доверил он эту душевную борьбу будущему. — Кстати, как он там?

— Не жалуется, — ответил Сотемский и удивленно посмотрел на кирпичную стену здания.

Под нею теперь стоял совсем сопливый мальчишка. Лет двенадцать, не больше. Во вскинутых к глазам линзах бинокля четко вырисовывалась бумажка в пятьдесят тысяч. Худенькие посиневшие пальчики свернули ее в трубочку, обвязали концом веревки и еле ощутимо дернули за нее. С такой силой шпагат мог качнуть и ветер, но наверху, видимо, различали ветер и даже такое комариное движение. Банкнота поплыла вверх, грустно покачиваясь на весу.

— Группа захвата пошла! — крикнул во вскинутую к губам рацию Тимаков.

Рация прохрипела чем-то похожим и на горький вздох, и на болезненный стон, и на ответ: «Есть!». К мальчишке сразу с трех сторон подбежали здоровенные мужики в черных куртках из кожзаменителя. «Кедры» на их груди смотрелись глупо. Мальчишка завороженно смотрел вверх и даже не заметил их приближения.

Того, что происходило внутри, ни Тимаков, ни Сотемский не видели. Просто вползла в окно купюра, и тут же лопнуло стекло, будто купюра пробила его. Тимаков прослушал доклад и предложил Сотемскому:

— Пошли. У нас не больше получаса. Ребята из военной прокуратуры просили побыстрее закончить. Им еще на какой-то совещуг надо спешить.

На пятом этаже здания, оказавшегося казармой стройбата, они сразу направились к самой плотной группе из черных курток. В щели между ними светлым пятном зеленело хэбэ солдата.

— Я ни при чем… Меня попросили… Я ни при чем… — заведенным автоматом бубнил он и выискивал хоть каплю сочувствия на продубленных лицах омоновцев.

— МВД, — почти до смерти испугал стройбатовца Тимаков развернутым удостоверением.

Казалось, что если он скажет еще слово, то солдат упадет замертво. Хотя по лычкам на погончиках и властной складке возле уголков губ Тимаков сразу определил, что перед ним «дед». Да и сбившиеся в углу казармы солдатики смотрели с большим испугом на парня, чем на любого из омоновцев.

— Уведите их! — без адреса крикнул Тимаков, и солдаты сами собой потянулись к лестнице.

Когда стихли цокающие звуки набоек на их сапогах, он шагнул вплотную к «деду» и спросил, как выстрелил:

— Имя?!

— А-а…а-а…р-рртур…

Сколько служить осталось?

— Me…ме…месяц…

— Где достал наркотики?

— Я… я… я не знал, что это… на…нарко…

— Не ври! Кто тебя ими снабжает? Кто?!

Тимаков шагнул так близко, что у парня помутилось в глазах. Так с ним было только раз в жизни, когда в пьяной драке на танцах ему заехали снизу по челюсти. Та муть стояла и наутро, и он долго боялся, что она никогда не уйдет. К вечеру она все же улеглась, и не требовалось так бережно поворачивать голову. Сейчас муть вернулась, и «дед» оторопело дернул головой, отгоняя ее.

А Тимаков подумал, что он отказывается отвечать, и шагнул еще ближе. Теперь он видел даже точки на серых зрачках парня.

— Кто?!

— Он — артист… Я…я его на дискотеке встретил… В городе.

— С чего ты взял, что артист?

— Ну, он играет на инструменте…

— Музыкант, что ли?

— Я не знаю. Он в микрофон орал…

— Что значит, орал?

— Ну, это… как бы кричал, значит, всякие слова, а мы это… ну, как бы танцевали…

— Это диск-жокей, — хрипло пояснил сбоку омоновец со щетиной на широкоскулом лице.

— Неправильно, — вставил другой. — Их теперь ди-джеями зовут…

— Попрошу оставить нас наедине, — вдруг понял свою оплошность Тимаков.

Омоновцы нехотя, будто наказанные, потянулись к выходу на лестницу, а Сотемский подумал, что начальник зря их выгнал. Парень сказал все, что мог сказать. Или почти все.

ШОУ-МЕН МЕНЯЕТ ФАМИЛИЮ

Золотовский любил только две вещи в жизни: стройные женские ножки и хороших парикмахеров. Ножки на пять баллов встречались редко, хорошие парикмахеры — еще реже. Нет, конечно, больше всего Золотовский любил деньги, но когда их очень много, то это уже как бы и не деньги, а цифры с большим числом нулей.