— Будешь говорить?

В глазах Рогова заплескался ужас. Он, очевидно, знал этот способ выбивания истины, но одно дело знать и совершенно другое — чувствовать… как вскипает кровь, как наливается тяжестью тело и вспухает до размеров комнаты голова.

— Бог тебе в помощь! — Смородкин обильно смочил вату нашатырным спиртом, сунул ее в пакет, а пакет натянул Рогову на голову. Шею, чтобы не проходил воздух, обвязал бинтами. — Через двадцать минут запоешь. Как миленький запоешь!

После второй процедуры Рогов сломался.

Через два часа Климов закончил допрос, спрятал документы в сейф и сказал:

— На днях с тобой встретится следователь. Повторишь ей все слово в слово. Будешь врать, изворачиваться, посажу в камеру к активным «петухам».

Когда Рогова уводили, он был похож на глубоководную рыбу, внезапно выброшенную на поверхность: мертвые, вытаращенные глаза, полураскрытый рот, судорожно втягивающий воздух.

Почти сутки Перцов просидел в подвале. Подвал, правда, как и обещал Спрут, был с удобствами — хорошая кухня, вино, телевизор, но без окон и дверей. Входом-выходом служила винтовая лестница с люком, который захлопнулся, как только Перцов спустился вниз.

Привез Перцова на дачу Боря Кирпич. Но где эта дача, по какой дороге, Перцов представления не имел, ибо после кольцевой дороги Боря натянул ему на голову спецназовскую вязаную шапочку с прорезями для глаз, причем натянул так, что прорези оказались на затылке.

Через двадцать минут (когда натягивали шапку, Перцов успел взглянуть на часы) Боря скомандовал:

— Выходи!

Перцов вылез, осмотрелся. Гараж как гараж. На две машины. В задней стене — дверь, ведущая в сад. Тишина. Яблоками пахнет.

— Топай! — Боря подтолкнул Перцова стволом пистолета в спину.

— Убери пушку, я же в гости приехал.

Боря сунул ствол за пояс.

— Иди спокойно, а то собаки разорвут.

По бетонной дорожке, извивающейся между яблоневыми деревьями, они прошли метров пятьдесят, и взору Перцова неожиданно представилась патриархальная картинка: двухэтажный деревянный дом с резным крылечком, терраса, увитая зеленью, клумба с цветочками, благообразный старичок в кресле-качалке, а у его ног — здоровенная псина из породы кавказских овчарок. Увидев незнакомца, она вскинула голову и напружинилась, издав грозный предостерегающий рык.

— Спокойно, Вишня! — сказал старичок. — Свои!

— Здорово, дед! — Боря потрепал по шее пса. — Я тебе пополнение привез.

— В подвал?

— В подвал.

— Михаил Викторович обещал мне высокое обслуживание, — с вызовом проговорил Перцов.

Наступила напряженная пауза.

— Ты что, бабу хочешь?

— Я хочу, чтобы меня культурно обслужили.

Боря сплюнул и, обогнув дом, скрылся в неизвестном направлении.

— Большой участок, — осмотревшись, сказал Перцов.

— Гектар, — важно согласился дед. — Раньше такие только генералам давали.

— Михаил Викторович давно его приобрел?

— Лет пять.

— А вы ему кем приходитесь?

Дед вскинул голову, и по его взгляду, полоснувшему, как ножом, Перцов понял, что влез в область недозволенного.

— Извините, — сказал он, — я подумал, что вы родственники.

— Разве я похож на еврея? — оскорбленно фыркнул дед. — Сторож я у него. Пошел на пенсию и устроился сторожем. Понял? — Он расстегнул рубашку и помассировал ладонью сердце, засветив наколку вора в законе — коронованная змея обвивает череп с кинжалом.

Перед Перцовым сидел вор старой формации, который по воровским законам не имел права работать, жениться, заводить семью, детей. И вот результат — сторож. Сторож, обслуживающий авторитета.

«Деду, наверное, такой расклад не по душе, — подумал Перцов. — Зубами, небось, скрипит. Может, его использовать?»

Из-за угла дома вышла средних лет женщина, высокая, статная, широкая в кости. У нее был ярко-кровавый рот и ослепительно белые зубы хищного лесного зверька. Она остановилась напротив Перцова и долго, пытливо рассматривала его. Так обычно рассматривают в магазине вещь, которую давно хотели приобрести, но которую по каким-то причинам приобрести не удавалось.

Перцов поднял руки и повернулся, чтобы дать возможность покупателю осмотреть его сзади.

— Рано сдаешься, — сказала женщина. — Пошли.

Они спустились в подвал.

Таксист сидел за столом, курил. При виде Перцова по его пьяной физиономии расползлась недоверчивая улыбка.

— Ты? — спросил удивленно.

— Как видишь, — ответил Перцов.

— А это кто? — Он перевел взгляд на женщину.

Увидев Таксиста, Перцов понял, что его план сработал — ему поверили, а поверив, решили замазать — повязать кровью. А женщина… «Может, свидетель?»

Он посмотрел ей в глаза. Она выдержала его взгляд, качнула бедрами и прошла в смежную комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Перцов заглянул в холодильник. Продуктов было достаточно: водка, колбаса, консервы, овощи. Он прихватил бутылку «Столичной» и «Бычки в томатном соусе», присел к столу, выпил, закусил.

— Ты кто? — не выдержав, спросил Таксист. Нервы у него, по-видимому, были уже на пределе.

— Исполнитель, — спокойно ответил Перцов.

— И кого же ты решил исполнять?

— Тебя.

— А вот это видел! — Таксист схватил со стола остро заточенный нож, вскочил, хищно обнажив крупные белые зубы.

Перцов неторопливо закурил.

— Не прыгай! Спрут знает, что ты ментам продался.

— Почему же в таком случае я еще живой?

— Он тебя мне отдал.

— Не понял.

— Сейчас поймешь. Я — брат Слепня. И знаю то, что не знает Спрут.

— Ты, сучий потрох, меня на понт не бери!

— А ты меня выслушай…

— Ну, — выжидательно изогнулся Таксист.

В глазах Перцова зажглись точечные мстительные огоньки.

— Мне известно, что ты засадил Володьке приличные бабки и, чтобы отмазаться, свел его с Гришей Блонским. Но Гриша тоже пролетел — свою бабу на кон поставил, а ты, падаль, этим воспользовался и, якобы защищая честь друга, предложил братве снять Володьку с пробега…

— Врешь!

— Володя никогда не врал, и у меня нет такой привычки, так что, дорогой, ты сам себе могилу выкопал, сам в нее и ложись… иначе утром воры тебя на части порвут. Все понял? — Перцов встал, подошел к двери, за которой скрылась женщина, бросил взгляд через плечо. Таксист стоял на коленях, смотрел в угол, на воображаемую иконку, и быстро, мелко крестился.

Утром Перцова разбудил вскрик женщины. Он оторвал голову от подушки, натянул брюки и прошел в соседнюю комнату. Таксист лежал на полу, поджав ноги, обхватив руками голову — скорчившаяся в предсмертных мучениях птица. Из груди, чуть ниже левого соска, торчала рукоятка ножа.

— Позови сторожа, — хмуро сказал Перцов.

Женщина ушла. Минут через пять в люк сбросили два мешка. Один обыкновенный, холщовый, второй — целлофановый, в котором обычно хранят летом зимнюю одежду.

— Одень, значит, и вылезай, — сказал дед.

Таксиста похоронили, вернее, закопали в глубине сада. Обязанности могильщика, естественно, взял на себя Перцов. Когда дело было сделано, дед буркнул:

— Настя баньку истопила, иди попарься.

— Настя? — переспросил Перцов. — Кто такая?

Дед выпучил глаза.

— А с кем ты спал?

— Она мне не представилась.

— С характером баба.

— Чалилась?

— За убийство, — охотно пояснил дед. — Мужика своего пришила.

Перцов разделся, прошел в парную. В деревянной кадушке отмокали два веника — березовый и дубовый. Он взял березовый, плесканул ковшиком на камушки, полез на полок.

Парился с удовольствием, охая, покряхтывая, добродушно ругаясь. Затем спустился вниз, окатился холодной водой, выскочил в предбанник. На лавке — махровая простынь, на столе — литровая кружка кваса. Выпил — холодный, задиристый, — перевел дух, вытер тыльной стороной ладони губы и вдруг услышал:

— Хозяин приехал, желает тебя видеть.

— Обождет, — сказал Перцов, разглядев в проеме двери стройную фигуру женщины. — Ты кем здесь работаешь?