— Ни хрена не понял, — честно признался Климов. — Но очень хочу.

— Тогда слушай. — Скоков прижал руку к сердцу. — Костя, ты мне в МУРе нужен. Если тебя выпрут, конец и нам. И нам, и всей нашей деятельности.

— Незаменимых людей нет.

— Это ты из скромности?

— Да.

— Тогда перейдем от теории к практике… Информация о твоем «броске на юг» ушла из кабинета Можейко.

— Денисов?

— Денисов лицо заинтересованное и продавать тебя не стал бы.

Климов посмотрел в окно и надолго задумался.

— О моем путешествии знали только двое — Денисов и Смородкин.

— И Татьяна Васильевна Благонравова.

— Она со мной ездила, — возмутился Климов.

— Я этого не отрицаю.

— Нет, я не могу в это поверить, — покачал головой Климов. — Дура она — это верно, но чтобы… Нет, не могу…

— Костя, тебе за что сегодня утром Панкратов шею намылил?

— За то, что личность Слепнева не установлена.

— Так вот, этого и Денисов не знал. А за Смородкина я ручаюсь.

— Значит, все-таки…

— Не знаю, Костя, — отмахнулся Скоков. — Я тебя сейчас осторожности минера учил, осмотрительности, науке войти незамеченным в ресторан, а думать… Думать ты уже сам научился. Так что флаг тебе в руки, барабан на шею и — вперед!

Климов вышел от Скокова злым и раздраженным, сгоряча подумал: «Пуганая ворона куста боится». Но пока добирался до управления, поостыл, взял себя в руки и стал спокойно, размеренно, шаг за шагом прокручивать в голове разговор с Татьяной «в саду у тети Клавы» Он вспомнил, что сперва Татьяна долго сетовала на судьбу, рассказывала, как торговала пирожками, как встретилась с Можейко и как обрадовалась, когда он пригласил ее на работу. Затем — как ревностно набросилась на эту работу и как охладела, узнав и осознав, что ни один закон, принятый Госдумой не действует. И почувствовала себя… ну, даже не винтиком в механизме, а бабочкой, попавшей в ураган. Говорила: «Я допросила только Машу Ракитину. Она созналась, что была любовницей Слепнева, сказала, что он живет где-то за городом, а где — не помнит, так как ехала к нему ночью… На этом их отношения прекратились, ибо Ракитина пригрозила голодовкой». Далее. Татьяна чуть не расплакалась, и он, Климов, стал ее успокаивать. Сказал: «Да плюнь ты на этого Слепнева, мы сегодня ответ на запрос получили, из Харькова, и выяснилось…» Да, выходит, он проболтался, и девочка этим воспользовалась… Климов выругался, затем обложил матом Скокова: за то, что всегда прав, придвинул к себе телефонный аппарат, позвонил в соответствующую службу и распорядился, чтобы телефон Благонравовой поставили на прослушивание.

Тойота ждал этого звонка, поэтому, когда его сотовый разразился заливистой трелью соловья и Лев Борисович в своей обычной еврейской манере сообщил, что имеет к нему разговор, то он уже был готов к этому разговору — быстренько собрался и прибыл в адвокатскую контору Спицына «Горное эхо» в точно назначенное время, как и подобает мужику, когда его кличет барин.

— Здравствуйте, Лев Борисович! — сказал он с порога, подобострастно улыбаясь. — Как ваш драгоценный голос?

Скалон посчитал вопрос дерзким, поэтому и ответил дерзко:

— Есть голос — поешь, нет — подпеваешь.

— Вы заговорили афоризмами, — усмехнулся Тойота, усаживаясь в кресло напротив хозяина. — Видно, хорошо продумали предстоящий разговор.

— У кого мозги есть, у того они есть.

— Это верно. Курить можно?

Лев Борисович толчком отправил гостю массивную бронзовую пепельницу.

— Чай? Кофе?

— Чай.

— Правильно. — Лев Борисович включил в сеть электрический самовар, скрестил на груди руки и без всяких предисловий кратко, но с юмором рассказал Вячеславу Ивановичу историю, рассказывать которую ему было стыдно и больно, ибо мало того, что эта история привела его к финансовым затруднениям, но он еще и выглядел в ней последним идиотом — влип, как старый Мендель, который, женившись на молоденькой девчонке, в первую же брачную ночь узнал, что она — далеко не девственница.

— Да, это большой обман, — посочувствовал Тойота. — Но это не трагедия. — Он опустил в стакан пакетик с чаем «Липтон», залил кипятком. — Салтыкова помните? Михаила Евграфовича?.. «Злодейства крупные и серьезные нередко именуются блестящими и в качестве таковых заносятся на скрижали Истории. Злодейства же малые и шуточные именуются срамными и не только Историю в заблуждение не вводят, но и от современников не получают похвалы». Хорошо сказано. В масть! Вы не находите?

Лев Борисович пошел красными пятнами, но сдержал себя, ответил шутливо:

— «Любите ль вы сыр? — спросили раз ханжу. — Люблю, ответил он, я вкус в нем нахожу». Это для рифмы. А по существу… Я нахожу, что тюрьма пошла вам на пользу: вы читали книги и тренировали память, вы научились мыслить… А если человек мыслит, то он существует. Я рад за вас.

— Жить и существовать — суть две большие разницы, Лев Борисович, и, чтобы это понять, надо, как минимум, отсидеть пару лет в камере-одиночке.

— Вы хотите сказать, что я существую?

— Я хочу сказать, что вы сморозили большую глупость, дав братьям-евреям обвести себя вокруг пальца. А за глупость, дорогой мой, надо платить…

Лев Борисович глянул в окно, за которым в солнечных лучах пылали золотые кресты далекой церкви, мелко перекрестился и выдохнул:

— Сорок процентов.

Тойоту сумма устраивала, но для проформы он решил поторговаться.

— Лев Борисович, в наше время с соседа долг не выбьешь, а здесь — через океан, мотайся туда-сюда…

— Я потому и предлагаю сорок, а не двадцать, — твердо проговорил Скалон. — Срок исполнения — две недели.

— Нереально. Они, небось, бабки в недвижимость вложили, в квартиры, в земельные участки, так что хлопот будет полон рот.

— А вы построже с ними.

— Можно, конечно, и припугнуть, — согласился Тойота. — Да толку что? Думаете, они от страха долларами срать начнут? Ошибаетесь. — Он сделал глоток чая, неторопливо закурил. — У вас на них компры нет?

— Не знаю, можно ли ей воспользоваться… — Скалон задумчиво прошелся по кабинету. — Они вызывали из России одного-двух своих старых приятелей, открывали им личный банковский счет, такой счет иностранцу в Штатах можно открыть по предъявлению действительного паспорта и формы 1-94, подтверждающей законность его пребывания, а затем отправляли в магазин за покупками.

— Имена ребят знаете?

— Вы собираетесь с ними говорить?

— Слушайте, у кого голова болит? — обозлился Тойота. — У меня или у вас?

— Борис Кудрин и Сергей Солодовников. Им принадлежит магазинчик радиотоваров на улице Заморенова, дом два, — сдался Лев Борисович. — Так вот, Боря и Сережа приобретали внушительное количество дорогостоящих товаров — компьютеров, лазерных принтеров, факс-машин и прочей электроники, предъявляли хозяину магазина свои персональные чеки, если последний сомневался, они просили позвонить в банк и убедиться в их кредитоспособности, а после звонка, который убеждал продавца, что все в полном порядке, хлопали друг друга по плечам и смывались.

После десятка таких операций, Боря и Сережа получали свою долю и улетали в Россию. А Воловик и Макашевич осторожно и неторопливо сбывали купленное.

— А счет?

— А счет вечером того же дня ликвидировался. Поэтому чек, который приходил в банк через несколько дней, оплачивать уже было некому. Просто?

— Проще пареной репы.

— Американцев от этой репы до сих пор тошнит! — хлопнул себя по ляжкам Скалон. — Сгодится вам такая информация?

— На черный день и сухарь пригодится. — Тойота допил чай, задумался, и Скалон, воспользовавшись паузой, спросил:

— На какое число вам заказать билет?

— Какой билет? Куда?

— В Америку.

— Зачем?

— Но вы ведь должны с ними поговорить!

— Я здесь с ними поговорю. — Тойота стукнул кулаком по столу. — В вашем кабинете!

— Если можете такое устроить, пожалуйста. Но каким образом? Вы что, умеете перемещать предметы, не прикасаясь к ним?