— Хватит гадать на кофейной гуще. — Скоков посмотрел на часы и, резко отодвинув кресло, встал, прошелся по кабинету. В его движениях появилась мягкая кошачья резкость. — Через час похороны Блонского-старшего. Там соберутся почти все интересующие нас лица — Гриша Блонский, его жена Маша Ракитина, заслуженный артист Советского Союза Скалон, адвокат Спицын и, может быть, сам Тойота… Я постараюсь там кое-что раскопать… — С этими словами он взял из рук Смород-кина портрет лоха и спрятал в свой дипломат. — Яша поедет со мной, отпевание, похороны и поминки в Пушкино, такова воля покойного, поэтому машину заправь под завязку.

— Есть! — Яша мгновенно вылетел из кабинета.

Скоков повернулся к Смородкину.

— Ты выпил?

— Забыл, Семен Тимофеевич. Лох карты спутал.

— Выпей и дуй к своему Панкратову. И сделай ему клизму из каустика. Когда он усрется, скажи, что вы с Климовым на днях будете брать очень крутого парня, киллера, который угрохал Слепнева и старика Блонского, и что тебе для этого дела нужны шесть толковых омоновцев. Понял?

— Семен Тимофеевич, ваша воля — Божья воля!

— Пей и сматывайся! — Скоков ткнул указательным пальцем в грудь Волынского. — Борис, езжай на стрельбище МВД, пали до одурения, но форму восстанови — тебе придется брать этого киллера… А так как он мне нужен живой, то стрелять придется по-македонски, качая маятник. Понял?

— Так точно!

— Свободен.

Проводив взглядом Волынского, Скоков присел рядом с Красиным, положил ему на плечо руку и с плотоядной улыбочкой проворковал:

— А тебе, Виктор Андреевич, придется еще раз встретиться с госпожой Басмановой. Не против?

— Что я должен выяснить?

— А вот что… Завтра или послезавтра в их банк должна поступить крупная сумма денег… Костя, какую цифру тебе назвал информатор? — Скоков повел взглядом и, не обнаружив в кабинете Климова, несказанно удивился. — Где этот паршивец? — спросил он Родина.

— По вашему распоряжению приканчивают на кухне со Смо-родкиным бутылку Смирновской.

— Сволочи! — выругался Скоков. — Климов!

— Я слышу, — ответил из-за перегородки Климов. — Сорок шесть лимонов.

— Деньги нужно пометить, а товарища, который их принесет, «сфотографировать». Я правильно вас понял? — спросил Красин.

— Ты умница, Виктор Андреевич!

— А мне что прикажете делать? — спросил Родин, когда за Красиным захлопнулась дверь.

— Тебе, друг мой, придется командовать парадом — сидеть в офисе, отвечать на звонки, кого надо привечать или… посылать к чертовой матери.

— Я к этому не привык.

— Привыкнешь. Обязан привыкнуть — ты мой первый заместитель. — Скоков тепло улыбнулся. — А сейчас выстави за дверь Смо-родкина. А Климова — ко мне. Разговор у меня к нему имеется.

Шесть лет прошло с тех пор, как Скоков покинул стены московского уголовного розыска. За это время некоторые из сослуживцев уже успели забыть сердитого, похожего на напыженного сибирского кота начальника отдела по раскрытию убийств, другие, помня его зловредный характер, просто вычеркнули из памяти, а третьи — новички — вообще не знали, что это за человек, но зато все как один до сих пор употребляли выражение «заскоки Скокова», которое пошло гулять по коридорам МУРа с легкой руки Смородкина и которое шло в ход, когда кто-то чего-то не поняв в действиях начальства, требовал разъяснений. Здесь бедняге и выдавалось: «У тебя что, заскоки Скокова? Приказ есть приказ. Выполняй!»

Климов и Смородкин прекрасно это выражение помнили, поэтому спросить открыто, из какой навозной кучи Скоков выкопал киллера, которого им предстояло брать, не осмелились. Но так как оба понимали, что знать, из какого все-таки яйца вылупился этот чертов маньяк-убийца, они просто обязаны — начальству ведь не скажешь, что он с неба свалился, — то стали мыслить вслух, проще — обмениваться мнениями. Они всегда так поступали, когда заходили в тупик.

— Своих источников у него не было, — убежденно проговорил Смородкин. — На чужом огороде копался.

— В саду у дяди Вани? — поддел Климов.

— Может быть.

— А где был дядя Ваня?

— В Сочи.

Климов задумался, не забыв при этом выпить полстакана водки.

— Я тебе крутил пленку с записью полового акта Марины Скалон?

— Я думаю, она стонала не от страсти.

— А говорила искренне.

— Кошка всегда поступает по-своему.

— Но это не значит, что у нее нет цели.

— Цель была, — согласился Смородкин, закусывая маринованным огурчиком. — Она наизусть выучила адрес Макашеви-ча и… Как там второго зовут?

— Воловик.

— Правильно. Разливай!

— Ты интересно мыслишь, Смородкин!

— Высшее образование. Из точки «А» в пункт «Б».

— Без пересадки?

— На станции «Марксистская» в медвытрезвитель попал. Будь здоров!

— Поехали, — сказал Климов. — Какая следующая остановка?

— Макашевич.

— А отправились с какой?

— Слепневка.

— Молодец! Завтра же доложу генералу, что твоя основная работа — кроссворды.

Смородкин на глаз прикинул, сколько осталось в бутылке и сказал:

— На закуску не наваливайся.

Климов не услышал — погрузился в размышления.

— Значит, начали мы со Слепнева, по дороге заехали к Блонскому, следующий — Воловик или Макашевич… Интересная поездка! Ты мужественный человек, Смородкин?

— Не знаю. Раньше мог литр выпить, а теперь вот с бутылки косею.

В дверях, как тень отца Гамлета, возник Родин. Торжественно объявил:

— В России пьют на троих. — Он вылил остатки водки в стакан Смородкина, выпил и указал ему на дверь: — Приказано выгнать!

Смородкин проглотил обиду добродушно. Он уступил место Родину и, когда тот сел, постучал костяшками пальцев по лбу.

— Костя, держу пари, что он не знает, до какой остановки мы доехали.

— Конечной! — Родин сунул в рот кусок колбасы и жестами объяснил Климову, что его вызывает Скоков и что ему будет, если он немедленно этот приказ не выполнит.

На столе Скокова лежала книга Вальтера Шелленберга «Лабиринт», в которой бывший шеф германской службы внешней разведки с неприкрытой гордостью и явным сладострастием поведал читателю о своей деятельности на поприще закулисных интриг фашистской Германии. Климов скользнул по ней рассеянным взглядом, взял в руки, полистал и сразу же наткнулся на место, где Шелленберг описывает свой кабинет: «Микрофоны были повсюду: в стенах, под столом, даже в одной из ламп, так что всякий разговор и всякий звук автомата — чески регистрировались… Мой стол являлся своего рода маленькой крепостью. В него были вделаны два пулемета, которые могли засыпать пулями весь кабинет. Все, что мне было нужно сделать в экстренном случае, — это нажать кнопку, и они тут же начинали стрелять. Одновременно я мог нажать другую кнопку, и вой сирены поднял бы на ноги охрану, чтобы окружить здание и блокировать все входы и выходы…»

Климов удовлетворенно хмыкнул и посмотрел на Скокова.

— Хотите свой офис превратить в нечто подобное?

— Я бы на твоем месте не иронизировал, — сухо ответил Скоков. — И вот почему… Мы, Костя, живем в такое гнилое время, что для того, чтобы выжить, нам, сыскарям, влезающим порой в тайное тайных и знающим иногда то, за что расстреливают на месте, требуется точно такая же осторожность, внимательность и осмотрительность, какой обладал этот парень. А мы по собственной дури до сих пор живем по-русски — душа нараспашку! Вот поэтому и летят наши головы одна за другой… Меня и Родина из МУРа выперли, Красина — из Прокуратуры, Волынского и Градова — из КГБ. — Он горько усмехнулся. — Так что возьми книжечку, почитай, подумай и сделай выводы.

— Что-то я вас не пойму, Семен Тимофеевич. — Климов осторожно присел на краешек стула. — Я где-нибудь наследил?

— Пока нет. Пока, как ни странно, тебя спасает «душа нараспашку», которая на этажах, где сидят начальники, называется несколько иначе — «что с дурака взять»? Но когда начальники сообразят, что ты — угорь, что ты — скользкий, то в тот же день тебе голову и оторвут. Все понял?