Параллельно я оглядывался. В темпе, но не вертя головой, как деревенщина на ярмарке. Одними глазами. И патрульного «козла», между прочим, в двадцати метрах, в тени фонарей заметил сразу.

А больше ничего не заметил стоящего внимания. Ничего больше, что мне бы сейчас пригодилось. Надо было решать, и я решил.

Размахнулся, громко и невнятно выматерившись на всю ивановскую, я шарахнул большим холодным стаканом с торчащей из центра крышки трубочкой прямо по узорчатым плиткам под ногами. Бело-розовое брызнуло во все стороны, окатило меня и кого-то рядом. Я покачнулся, едва не упав. Завизжали девчонки, курившие у стеклянных стен Храма Большого Снэка.

— Мужики, — повторил я, — так, может?.. Ну, чего я нарушил-то?

Они меня даже взглядом не удостоили. Понятно, почему. Участок — это уже не та территория, чтобы договариваться. Да никто, в общем, и не хотел. Я, во всяком случае, не хотел.

— Спинку почеши, а? — обратился я через плечо. — Сил нет терпеть.

— Я почешу. Мало тебе было?

Тут, на мое счастье, вошла тетка в белом халате. Бабища в семь пудов, из тех, что БТР на ходу остановит. И сразу сморщилась:

— Ой, ну чего меня звать-то! — Мне: — Встань, вытяни руки, закрой глаза и присядь, не отрывая пяток.

— Разомкните, — говорю, — сперва. Тоже, нашли особо опасного. А пяток я никому в жизни не отрывал. Моя специальность — подошвы. Вот те, да, режу на бегу и не глядя.

Руки мне освободили, но я даже не попытался выполнить требуемое. Так и трезвый почти любой завалится, а уж я сейчас... Кто хочет попробовать — пожалуйста. Эх, где моя сумочка заветная, кто из нее пользуется? И мой-то экран без заливки — пуст. Сегодня не мой день.

— Сколько выпил? — без интереса вопросил ангел милосердия, отмахиваясь и отворачивая густо штукатуренный лик. — Делай давай, времени с тобой возиться нет.

Тут — позвали его в неурочный час! проявился в смутности мой катехизис на все случаи жизни:

— «Ты выпил сегодня много?! А значит: есть в тебе воображение?!»

Чуточку с громкостью я переборщил, но это объясняется излишней волнительностью момента, а также тем, что вместе с проснувшейся не к месту памятью воспряли такие совершенно не нужные и даже вредные в заданных обстоятельствах стороны моей натуры, как свободолюбие и врожденная интеллигентность:

— С чего вы, уважаемая, вообще решили, что я вам буду тут что-нибудь приседать?! — не совсем грамотно, но искренне возмутился я. — И что это за «ты», я давно хотел сказать? Я, по-моему, ни с кем из присутствующих гусей не пасли? — продолжал коверкать падежи и числа. — Что за псевдолиберальное амикошонство?!

При этом сильно качнулся, но наконец-то с облегчением поскреб меж лопаток. Сюда мне тоже, попадало. Я, вообще, сильно бился при задержании. Сильнее, чем можно было бы ожидать.

Если кто-то думает, что выступление мое поразило, так и нет. Тут и не такое слыхивали. Зато дальше пошло, как я хотел. Тетенька в белом сцену покинула. Руку мою, столь любезно мною же назад и повернутую, подхватили и зафиксировали надежней, чем в железах, дружески поинтересовавшись: «В кресло хочешь?»

А прямо передо мной очутилась кюветка, и я услышал:

— Что в карманах — сюда. Воображение можете оставить при себе.

— Ого, — сказал я, свободной рукой освобождая карманы, — низовой состав сохраняет чувство юмора. Не все потеряно у нашей милиции.

«Низовым составом» я их, конечно, задел, но вряд ли сильно. Во всяком случае, не это было основной причиной, по которой мне не предложили вынуть и пересчитать при всех содержимое пухлого бумажника. Мысленно я как минимум с половиной наличности попрощался.

Глава 6

В обломе (продолжение)

— Ребята! Значит, завтра утром мне никто и выпить не поднесет?

— Эва, чего захотел! Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Я честно приготовился, что повезут куда-то еще, но требуемое заведение оказалось здесь же, меня оглобля-сержант просто отконвоировал в другое крыло.

— Два в одном? — сказал я, пока сопровождающий возился с засовом камеры. — Широко живете. Или, наоборот, узко, стесненно. А это — обещанное кресло? Ну, в точь — электрический стул. Почему без контактов? Шлем, там, медная шина под ноги. Где подключения-то?

— Подключить не проблема, — буркнул конвоир, не отрываясь. Сооружение представляло массивный деревянный стул с прямой спинкой, жестким сиденьем и подлокотниками из брусьев. Сиденье, как и деревяшка подголовника, сильно потерто, на подголовнике — вообще вмятина. Широкие ремни с пряжками для запястий и лодыжек. Я потрогал ременные петли. Уж что не «Хилтон», то не «Хилтон».

Мрачное сооружение какое. И весь коридор с железными дверьми — мрачный.

После сержантского матерка сквозь зубы засов наконец лязгнул, и дверь отворилась.

— Уэлкам ту зе каземат? — весело спросил я. — А ничего у вас тут, симпатично.

Меня даже не удостоили коротким «Заходи!» — просто кивнули головой.

Я вошел.

Железная дверь захлопнулась.

Сюда, подумал я, ты вошел, а из собственной темы, кажется, на некоторое время все же сумел выскочить. Может, хоть высплюсь.

Хотя сильные у меня имелись сомнения, что я так-таки выскочил из своей темы. И основания для сомнений были.

Шконок, как это говорится, в хате всего четыре, по две справа и слева вдоль стен. Стены того синего цвета, который психологи называют «гнетущий». Лампочка яркая, одна, высоко на шнуре. Окошко, забранное досками, из-под которых ненавязчиво выглядывают железные прутья, — тоже высоко. А уж потолок...

И, наконец, контингент.

То есть — народ.

Один спал, укрывшись с головой, только торчали пятки без носок, на удивление чистые. Двое разговаривали. При моем появлении повернулись.

— О! — сказал тот, который с круглой, бритой недели две назад головой.

— Здорово, — сказал я.

— Здоровей видали, — отозвался второй, с фингалом. И потребовал: — Анекдот давай! Новый!

— А то мы — уже все, — дружелюбно пояснил круглоголовый.

Я не торопясь снял свой «от Бриони», покрытый засохшими брызгами клубничного десерта, от которых все еще приятно пахло, свернул, огляделся, кинул на свободный топчан. Сказал:

— «Народ не может позволить себе говядину, потому что на базаре только водка, и в разлив, и на вынос! Водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не может, ни Гоголя, ни Белинского, от невежества своего пьет!»

Было полное понимание, что еще вот-вот, и настигнет меня Неизбежное от насильственного разрыва в приеме поступательной системы моих девизов, чего — Неизбежного, а не системы девизов — я до сих пор берегся лишь потрясающим усилием воли, и настроение естественным образом падало.

Соседи переглянулись.

— Ты чего-то, земляк, не въехал. Тебя анекдот просили, а ты про грустное.

— Честь честью просили, — ввернул фингалистый.

— Зато правда! — сказал который под одеялом, так и не высунувшись.

— Да на х... она кому нужна, эта правда! — выразился Фингал. — Его просят вежливо, а он тут предвыборную агитацию разводит.

Круглоголовый смолчал.

— Предвыборную? — Я глядел не на них, а на восьмитысячный пиджак поверх казенно-мышачьего одеяла. Разницы, прямо сказать, немного. — Агитацию так агитацию. Легко. Вот: «Я считаю, что пост президента должен занять человек, у которого харю с похмелья в три дня не уделаешь. А разве такие есть среди нас?!» — И завалился поверх всей мануфактуры.

— Среди нас — точно нет, — поддержал меня мой укрытый союзник.

— Давай, браток, по-быстренькому что-нибудь свежее, — предложил, твердо ведя линию, Круглоголовый. Дружелюбие его таяло на глазах. Точнее — прямо в глазах его и таяло. Бывает, знаете, как заслонка опускается. А за заслонкой пусто. Или чего похуже, чем пусто.

Ну-ну, подумал я и для разгона рассказал «Это элементарно, Ватсон, вы — в цинковом гробу!». Прошло хорошо.