— Нес-зя. К сос-завению. Ты здесь ейгайно, документ зае-гистйивован. А ковхозника не хватятся. Могу я повазвлекаться мавость?

— Документ... Фанера. «Егайно»! — передразнил.

Ну что я мог сделать? Я мог только выпить. В «Идем дальше» совершенно растаял лед.

— Есть такое животное, — сказал я, — лягушка-бык. А еще — парадоксальная жаба. Серьезно. По-научному. Тебе кто больше греет?

Он уперся в меня жирными своими буркалками и ничего не говорил, и поэтому пришлось продолжать мне самому:

— На! — кинул я ему телефон. — По вашему номеру был звонок. Кто-то чужой. Совсем чужой.

Глазки в валиках жира заострились, сосредоточились, и весь он подобрался. Хотя, даже сними бронежилет, который, я знаю, у него под курткой всегда, Бык вряд ли бы сильно уменьшился в размерах.

— Сто сказав? Мусык, баба?

— Да ничего толком.

— Ты, вадной, ты смотви, ты не сейди меня...

Похожая на окорок рука дернулась к карману, но остановилась.

— Номер, время — там. Разбирайтесь сами, коль уж взялись. А я...

«Я присоединился к вам просто с перепою и вопреки всякой очевидности».

Полезно ко всякому случаю иметь цитату из катехизиса, пусть даже лишь твоего личного и больше ничьего. Ну, я уже говорил. Но выручает.

Пока я умывался, приводил себя в порядок. Бык все сидел без малейшего движения, как каменная скифская баба. Я выбрал бутылку, смешал посошок — на дорожку. Бык внимательно следил.

Этот стакан должен бы иметь девиз: «Нам песня строить и жить помогает!» — но что-то не пелось. Зато пилось.

С порога я нахально поинтересовался:

— Слышь, у толстых всегда такие голоса, или ты по правде кастрат?

Бычьи глазки налились кровью. В пальцах-сардельках мелькнул вдруг металлическим блеском тонкий гибкий шнурок. Бык был настоящим фанатом гарроты, преданным и умелым, — это мне тоже было известно.

— Но уф есви ты меня вассевдис-сь, мивый... Ступай, вад-ной, я тут вассчитаюсь. Деньги есть? Дать денег? Те'ефон купи новый...

— Какие вы, родные, заботливые, аж сердце щемит.

— А гвуз-то! — Жабья пасть растянулась в ухмылке. — Гвуз-то того стоит!

Глава 4

С куражом и без

Всегда так с тяжелого и многодневного похмелья: люди кажутся безобразно сердитыми, улицы — непомерно широкими, дома — странно большими. Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Уезжая, я отколол номер. На этой ихней разохраняемой стоянке за зданием. Может, и не стоило, но меня разозлили местные порядки. Застроивать они меня будут. Им, видите ли, показалось. А хоть бы и показалось!.. Короче, я сказал:

— Ну и чего ты еще от меня хочешь? Я оплатил полные сутки, а пробыл три часа. По-вашему, «все включено»... хотя что у вас включено... Даже бар не почал... Ну?

— Вам не стоит в таком виде садиться за руль.

— Ой-ёй-ёй! Слушай, знаешь, как тебя звать? Думаешь — никак? Еще хуже — аттендант! Даром что рожа рязанская. Вот и знай свое место.

— Случись что — к нам придут. А если вы прямо из ворот — и в остановку с людьми? Уже был случай. Теперь распоряжение вышло. Мы несем ответственность.

— Батюшки! — скорблю я. — Значит, еще совсем недавно — не несли? Как же это я опоздал-то?!

Уже не шатаясь — за ручку держался, — я вновь попытался открыть дверцу моего тигра, как только что, и вновь не получилось. Потому что в первый раз я забыл о замке, а теперь наложило поверх серебристого бока свою длань это дитя при парковке.

— У вас, — сказал я, как с Быком, задирая голову — двухметроворостое дитятко тачки охраняло, а заодно, как видно, порядок на дорогах, — месячник «За безопасность движения»? Значочек «Юный помощник ГИБДД» предъявим, будьте любезны!

Одновременно я очень ловко — учитывая кружение этого ненадежного мира — свернул трубочкой и сунул ему в нагрудный карман куртки денежку.

— Н-на! Изыди, сатанаил.

— Вам надо отдохнуть. — Упорное дитя какое. Твердокаменное.

— До чего ж ты верное слово нашел, родной! Именно что: надо! Есть такая буква, да? А мне вот прямо сейчас без промедления надо — на крыло и вперед. Труба, понимаешь, зовет. Только вот — куда надо? Кому надо? Не знаешь? И я не знаю. И этот... внутренний... он тоже не знает. Пока не знает. Пусти, говорю! Тебе мало, что ли?

Мятая двадцатка возвращается обратно.

— Возьмите. Отдохнете часок-другой, и все. Потом могу предложить «антиполицай».

— Ты правильный, да? Бросай, старик, пока не поздно, креативные девушки любить не будут, вымрешь, как эти... не мамонты, нет, с ними окончательно не определились, а как... трицератопс, вот! Как бык-примигениус. — Я опять вспомнил Быка, который где-то поблизости, наверное, даже наблюдает сейчас. — Вы даже чем-то похожи. — И идиотски хихикнул.

А он почему-то сильно обиделся. Тогда я сорвал с себя шелковую пеструю ленту галстука:

— Завязывай мне глаза! (Вот как чувствовал, что не носить, зря только сейчас мучался перед зеркалом; всегда чувствуешь так чего-нибудь, отмахиваешься, а потом вспоминаешь задним числом.) — Вот бумажник держи, как залог. Ставка. Там тонны три и нашими еще... Если хоть миллиметр не впишусь — себе оставишь. Не-ет, ты стой, где стоишь, не рыпайся.

Не знаю, что его смягчило. Подвигло, так сказать, на послабление куражному пьяному клиенту. Тяжесть лопатника, ничто иное. Как же, найдете вы теперь чисто азартного Парамошу.

Узел затянул он, конечно, от души. Захватил прядь волос, нарочно, а я взял да и не пикнул. Крикнул, уже из-за руля:

— Следи за руками, вот они, на виду! А то скажешь потом, чуо сдвинул. Да цепь там опустите — снесу!

Фокус, конечно, детский. В такие моменты делается видно отчетливей, чем просто глазами. Да к тому же — на все триста шестьдесят, как включается некий круговой обзор. Только картинка будто в сепии, то коричневой, то синеватой. И с план-схемой точно так же. Но — плоско, без объемов.

Дверцу я нарочно оставил открытой. Сдать назад, к вставшему столбом дитю, да двадцать метров до символических ворот-столбиков с цепью меж ними. Всего хитрости — по дороге чуточку взвильнуть, а коробка у меня автомат.

Тигр зарычал, покрышки взвизгнули на месте — я чуть придержал для вящего эффекта тормоз, — рывок назад, рывок вперед, дверь захлопнулась на ходу. Как было задумано. Вот я и за воротами. Но я был бы не я...

Я знал, что вписался, оставив правый и левый столбики на одинаковом, до сантиметра, расстоянии от бортов. И дал задний ход. Со всего разгону мертво встал перед остолбеневшим, уже в прямом смысле слова, дитем впритирку и, по-моему, даже слегка толкнув его кожухом задней запаски в грудь, а бампером по коленям. Совсем чуть-чуть.

— Развязывай давай, сам завязал, сам и развязывай. Да с прической поаккуратнее. — Я стоял спиной к нему, но словно видел его всего перед собой, синевато-бледного, с проступившими конопушками. — Вещь мою позвольте обратно... благодарствую. Прими, родной, за беспокойство и прочее...

Измученная деньга все же находит успокоение в его кармане, и вдобавок я вешаю ему на могутное плечо уже никуда не годный галстук:

— Отдашь какой-нибудь подруге, отутюжит, никто и не заметит, что сэконд-хэнд. Носи на здоровье да не спорь, — гаркнул, — с клиентом, он всегда прав! Он — это я, если кто не понял, — прибавил уже тише.

Свидетелями сцены были напарник дитяти, который поднимал-опускал цепь, да какой-то деятель, покидавший, как и я, пределы сего постоялого двора.

Оставил, короче говоря, я по себе впечатление. Отметился. Надеюсь, на несколько дней хватит. Надеюсь, хотя бы на сутки.

Само по себе потянуло при выезде повернуть налево, я и, дождавшись, пока протрюхает какая-то уродская цистерна, повернул. Снова начался дождь, машины впереди и на встречной казались угрюмыми вспугнутыми рыбами, дома, тесно вставшие по сторонам, — кочковатым рельефом исполинского подводного дна. Вот-вот проход меж замшелых камней оборвется провалом над мутной бездной. И ты уже ничего не успеешь — даже закричать.