– Рад, что ты опять решил принять приличный вид, сынок.

– Гм? – Элиот внимательно читал надпись на флакончике дезодоранта «Аррид» – таким он никогда не пользовался, да и вообще никаких средств от пота он никогда не употреблял.

– Вот приведешь себя в порядок, бросишь пить, уедешь отсюда, откроешь контору где-нибудь в Индианаполисе, в Чикаго, в Нью-Йорке, где угодно, – и когда начнется судебная экспертиза, все увидят, что ты абсолютно нормальный человек.

– Угу, – сказал Элиот и спросил отца, употреблял ли он когда-нибудь средство от пота «Аррид».

Сенатор обиделся:

– Я принимаю душ и утром, и на ночь. Предполагаю, это избавляет меня от нежелательных выделений.

– Тут написано, что при употреблении может выступить сыпь, и если выступит, то надо перестать пользоваться этим средством.

– Если тебя это беспокоит, выкинь эту штуку. Лучше воды и мыла ничего нет.

– Гм…

– Вот в чем наша беда тут, в Америке. Эти деятели с Мэдисон-сквер заставляют нас больше беспокоиться о наших подмышках, чем о России, Китае и Кубе, вместе взятых.

Разговор, в сущности, очень щекотливый для двух столь ранимых людей, сейчас незаметно перешел в совсем мирную беседу. Сейчас они спокойно и безбоязненно говорили обо всем.

– Знаешь, – сказал Элиот, – Килгор Траут однажды написал целую книгу про страну, где люди боролись с запахами. Это было всенародное дело. Там у них больше не с чем было бороться – не было ни эпидемий, ни преступлений, ни войн. Вот они и стали бороться с запахами.

– Видишь ли, если тебе придется выступать на суде, – сказал сенатор, – лучше не проявлять особых восторгов по поводу этого Килгора Траута. Твоя любовь к этой приключенческой чуши может создать впечатление у очень многих людей, что ты очень отстал в своем развитии.

И снова их разговор утерял мирный тон. В голосе Элиота появились резковатые нотки, когда он упрямо продолжал излагать содержание романа Килгора Траута под названием «О, скажи – чуешь ты?»^[9].

– В этой стране, – рассказывал Элиот, – было множество огромных исследовательских институтов, где решалась проблема с запахами. Исследовательская работа велась на добровольные пожертвования, которые собирали матери семейств, по воскресеньям обходя дом за домом. В институтах ученые пытались найти идеальный химический состав для уничтожения каждого запаха. Но тут герой романа, он же диктатор этой страны, сделал изумительное научное открытие, даже не будучи ученым, и все исследования оказались излишними. Он проник в самую суть этой проблемы.

– Ага, – сказал сенатор. Он ненавидел произведения Килгора Траута, и ему было стыдно за сына. – Наверное, он нашел универсальный состав, изничтожавший любой запах.

– О нет, – сказал Элиот. – Ведь герой был диктатором в своей стране. Он просто изничтожил все носы.

Элиот мылся с ног до головы в ужасающе тесной уборной и, весь дрожа, отфыркивался и откашливался, шлепая себя смоченными бумажными полотенцами.

Смотреть на эту непристойную и нелепую процедуру сенатор никак не мог. Он стал ходить по комнате. Двери в комнату не запирались, и сенатор потребовал, чтобы Элиот придвинул к ним полку с картотекой.

– Вдруг кто-нибудь войдет и увидит тебя голышом? – сказал он, на что Элиот ответил:

– Знаешь, отец, для здешних жителей я почти бесполое существо.

Раздумывая об этой неестественной бесполости и всяких других ненормальных проявлениях, огорченный сенатор машинально выдвинул верхний ящик картотеки. Там стояли три жестянки с пивом, валялись старые водительские права от 1948 года, выданные в штате Нью-Йорк, и незапечатанный и неотправленный конверт с парижским адресом Сильвии. В конверте лежали любовные стихи, которые Элиот написал для Сильвии два года назад.

Сенатор решил отбросить всякий стыд и прочесть стихи, надеясь найти там хоть что-нибудь в пользу Элиота. Но вот какие стихи он прочитал, и ему снова стало неудержимо стыдно:

Художник я в мечтах – ты это знаешь.

А может быть, не знаешь. Да, – и скульптор.

Тебя давным-давно здесь не видать,

И это – как толчок моим рукам – играть

С невидимым каким-то матерьялом

И мысленно его, как глину, формовать.

Наверное, ты очень удивишься,

Узнав, что стал бы делать я с тобой:

К примеру – будь я около тебя,

Когда ты, лежа, этот стих читаешь,

Я попросил бы: «Приоткрой живот», —

Чтоб ногтем левого большого пальца

Я мог бы провести черту в пять дюймов

Над темным треугольником волос,

А правым указательным коснуться

Чудесной ямочки на животе

И замереть, не отнимая рук,

На полчаса, —

А может быть, и дольше.

Что, странно?

Ну еще бы…

Сенатор был глубоко шокирован упоминанием о «темном треугольнике волос». Он сам видел очень мало голых людей, раз пять-шесть в жизни, и для него всякое упоминание о растительности на теле было самым неприличным, самым нецензурным выражением на свете.

Элиот уже вышел из уборной, голый, волосатый, вытираясь чайным полотенцем. Полотенце было новое, нестираное, на нем виднелся ярлычок с ценой. Сенатор окаменел от жуткого ощущения, что на него со всех сторон с непреодолимой силой хлынула чудовищная грязь, невыразимая непристойность.

Элиот ничего не замечал. В полной невинности он продолжал вытираться чайным полотенцем, потом швырнул его в корзину для мусора. Зазвонил черный телефон.

– Фонд Розуотера. Чем могу вам помочь?

– Мистер Розуотер, – сказал женский голос. – Сейчас по радио передавали про вас.

– Да ну? – Элиот машинально стал почесывать низ живота. Ничего предосудительного в этом не было. Он просто подергивал курчавую прядку волос, выпрямлял ее и отпускал, вытягивал и снова отпускал.

– Говорили, будто кто-то собирается доказать, что вы сумасшедший.

– Не беспокойтесь, дорогая моя. Близок локоть, да не укусишь.

– Ох, мистер Розуотер, если вы уедете и не вернетесь, мы тут все без вас умрем.

– Даю вам честное благородное слово, что я сюда вернусь. Верите мне?

– А вдруг они вас не выпустят?

– Вы думаете, что я и на самом деле сумасшедший?

– Да как вам сказать…

– Говорите что угодно!

– Я все время думаю – а вдруг люди решат, что вы сумасшедший, раз вы столько заботитесь о таких людях, как мы.

– А вы где-нибудь встречали людей, которым больше нужна забота, дорогая моя?

– Нет, я отсюда никогда не выезжала.

– А стоило бы посмотреть. Вот я вернусь и устрою вам поездку в Нью-Йорк, ладно?

– Господи, да вы же больше никогда не вернетесь.

– Я дал вам честное слово.

– Знаю, знаю. Все равно мы нутром чуем, это в воздухе носится – не вернетесь вы сюда, и все.

Элиоту попалась одна чудная волосинка. Он ее тянул-тянул, а она все не кончалась. Оказалось, что в ней чуть ли не фут длины. Элиот недоверчиво посмотрел на свой волосок, взглянул на отца, явно гордясь таким феноменом. Сенатор побагровел.

– Мы уж тут придумывали, как бы вас проводить получше, мистер Розуотер, – продолжал женский голос. – Хотели устроить парад с флагами, цветами, плакатами. Но ничего не выйдет. Очень мы все боимся.

– Чего?

– Не знаю, – сказала она и повесила трубку.