Искусство или нет?

Я не вру, честное слово! Наш великий ученый, доктор физической химии из Массачусетского технологического института, стал Джексоном Поллоком в упрощенном варианте для бедных! Он расплющивает комки краски разных цветов и густоты между двумя твердыми листами из водонепроницаемого материала, например, между кусками оконного стекла или квадратами кафельной плитки. Потом он разъединяет листы, и – вуаля! Это никак не связано с его болезнью. Берни занялся своими художествами еще до того, как узнал, что у него рак. И в любом случае рак обнаружили в легких, а не в мозгу. Просто однажды ему было скучно, он маялся от безделья – старый чудак, уже наполовину пенсионер, совершенно один, без жены, которая бы притушила его порыв недоуменным вопросом, что это вдруг на него нашло, и – вуаля! Ну, что тут скажешь… Лучше поздно, чем никогда. Он прислал мне несколько черно-белых ксерокопий своих волнистых миниатюр, по большей части – ветвящихся пятен. То ли это деревья, то ли какие-то грибы, то ли дырявые зонтики – непонятно. Но, в общем, достаточно интересно. Как и мои танцевальные выступления, произведения Берни смотрелись вполне даже сносно. Потом он прислал мне цветные оригиналы, и мне они очень понравились.

Однако в письме, прилагавшемся к ксерокопиям, не было ни единого слова о нечаянной радости творчества. Это был вызов убежденного технократа всем претенциозным болванам, к каковым относился и я – так сказать, яркий образчик человека искусства. «Это искусство или нет?» – язвительно спрашивал Берни. Еще полвека назад у него бы вообще не возникло такого вопроса, но потом у нас появился абстрактный экспрессионизм, единственная чисто американская школа живописи, и Джексон Поллок, этот Джек Потрошитель искусства, превратился в культовую фигуру. Кстати, Поллок, как и Берни, совсем не умел рисовать.

Еще брат писал, что его «живописные» работы – это не просто разводы расползшейся краски. Это весьма интересное научное явление, дающее пищу для размышлений, а именно, как ведут себя разные комья краски, если расплющивать их так и этак, притом что им некуда деться, кроме как расползаться вверх, вниз или в стороны. Если претенциозным болванам, то есть людям искусства, не понравятся его картины, писал мне Берни, все равно этим работам можно будет найти применение. Скажем, использовать их как подсказку для создания более качественных смазочных материалов, кремов для загара или лечебных мазей. Противогеморроидальный препарат нового поколения!

Брат писал, что не будет подписывать свои картины. Он вообще никому не расскажет, кто автор этих работ и как они были сделаны. Ему просто хочется, чтобы надутые критики сломали себе все мозги и усрались с натуги, пытаясь ответить на его иезуитский невинный вопрос: «Это искусство или нет?»

Я с большим удовольствием ответил братцу откровенно ехидной эпистолой. Это была моя страшная месть за то, что папа с Берни злобно лишили меня возможности получить университетское образование в области гуманитарных наук. Я написал ему: «Дорогой брат, я сейчас буду рассказывать элементарные вещи. Ну, вроде как про размножение птичек и пчелок. Есть много хороших и славных людей, на которых весьма благотворно воздействуют некоторые, хотя и не все, искусственно созданные сочетания разноцветных пятен и форм, нанесенных на плоскую поверхность, хотя сами по себе эти пятна пигмента абсолютно бессмысленны».

«Вот ты любишь музыку. Она доставляет тебе удовольствие. А музыка – это не что иное, как комбинация шумов, выстроенных в определенном порядке. И опять же сами по себе эти шумы абсолютно бессмысленны. Если я сброшу ведро с металлической лестницы, а потом объявлю, что с точки зрения философии грохот ведра по ступеням и «Волшебная флейта» – это явления одного порядка, причем вполне равноценные, ты вряд ли вступишь со мной в продолжительную, изнуряющую дискуссию. Ты просто скажешь «Мне нравится то, что сделал Моцарт, и не нравится то, что сделало ведро». И это единственный верный ответ».

«Созерцание предмета, претендующего на то, чтобы называться произведением искусства, – это культурно-просветительное мероприятие. В итоге ты либо действительно просвещаешься, либо не просвещаешься и жалеешь о времени, потраченном впустую. И не нужно потом объяснять, почему так случилось. Не нужно вообще ничего говорить».

«Братец, ты же у нас уважаемый экспериментатор. Если тебе действительно интересно, что собой представляют твои картины – «искусство это или нет», как ты ставишь вопрос, – выстави их на всеобщее обозрение и посмотри, как их воспримут совсем незнакомые люди. Таковы правила игры. Потом обязательно сообщи мне, как все прошло».

Я продолжал: «Люди, способные получать удовольствие от картин, гравюр и т. д., хотят знать хоть что-то об авторе этих работ. Иначе удовольствие будет уже не то. В данном случае речь идет не о науке, речь идет об общении. Любое произведение искусства – это наполовину взаимодействие между двумя человеческими существами, разговор зрителя и художника. А чтобы разговор состоялся, желательно знать, с кем беседуешь. Пусть даже в общих чертах. Кто он, твой собеседник: страдалец, распутник, бунтарь, острослов, верующий, атеист? Серьезный он человек или, наоборот, весельчак? Искренний или не очень?»

«Среди более или менее известных произведений искусства нет практически ни одного, о создателе которого мы вообще ничего не знаем. У нас есть какие-то сведения даже о первобытных художниках, разрисовавших пещеры Ласко во Франции».

«Рискну предположить, что если картина не связана в сознании зрителя с образом ее автора, вряд ли она удостоится серьезного зрительского внимания. Если ты не желаешь раскрывать свое авторство и объяснять, почему ты считаешь, что твои произведения могут быть интересны кому-то еще, они вряд ли кого-то заинтересуют».

«Картины ценятся за их человечность, а не за картинность».

Я продолжал: «Есть еще вопрос техники. Настоящим любителям живописи нравится разгадывать живописные приемы. Они всегда очень пристально рассматривают картину, пытаясь понять, как была создана иллюзия. И опять же, если ты не желаешь рассказывать, как именно сделаны твои работы, они вряд ли кого-то заинтересуют».

«Желаю удачи. Как всегда, с братской любовью», – написал я в конце и поставил подпись.

Я сам рисую черной китайской тушью на лоскутах ацетатного шелка. Художник Джо Петро Третий, который в два раза младше меня – он живет и работает в Лексингтоне, штат Кентукки, – печатает мои рисунки на шелкографическом станке. Для каждого цвета я делаю отдельный лоскут с нужными деталями, причем тушь идет только черная. Я не знаю, как выглядят мои рисунки в цвете, пока Джо не напечатает их – по одному цвету за раз.

Я делаю негативы для его позитивов.

Разумеется, есть и другие способы делать картины – проще, быстрее, дешевле. Они экономят нам время, которое можно употребить на что-нибудь интересное: сыграть партию в гольф, склеить модель самолета или обстоятельно подрочить. Надо будет как следует изучить данный вопрос. Студия Джо больше всего напоминает кабинет средневекового алхимика.

Я безмерно благодарен Джо, что он уговорил меня делать эти негативы для его позитивов как раз тогда, когда крошечный радиоприемник у меня в голове перестал принимать сигналы оттуда, откуда нам передаются блестящие идеи. Искусство засасывает.

Это такая трясина…

Собственно, что я хотел рассказать: три недели назад, если считать от сегодняшнего числа, когда я пишу эти строки, 6 сентября 1996 года, в галерее «1/1» в Денвере, штат Колорадо, было открытие выставки наших с Джо произведений. Специально по этому случаю местная пивоварня «Wynkoop» выпустила именное пиво. На этикетке они напечатали один из моих автопортретов. Пиво называлось «Забористый хмель дядюшки Курта».