Ну, да! Больно надо!

Известный критик Г. Л. Менкен, сам – американец немецкого происхождения, проживший всю жизнь в Балтиморе, штат Мэриленд, однажды признался, что ему сложно читать романы Уиллы Кэсер. Как он ни старался, он так и не смог подвигнуть себя на то, чтобы проявить пусть даже поверхностный интерес к жизни чешских иммигрантов в Небраске.

И я его понимаю.

Чтобы вам было понятно, о чем идет речь: первая жена моего деда Альберта, тезка моей сестры Элли, Алиса Либер, урожденная Барус, умерла при родах своего третьего ребенка, моего дяди Руди. Моя мать была первым ребенком. Вторым ребенком был дядя Пит, которого выгнали из Массачусетского технологического института за хроническую неуспеваемость, но который потом все-таки приобщился к науке: произвел на свет физика-ядерщика, моего кузена Альберта, который сейчас живет и работает в Дель-Маре, штат Калифорния. Кузен Альберт сообщает, что он ослеп.

Он ослеп не из-за радиации. На то были другие причины. Это может случиться с каждым, хоть с ученым, хоть с кем. Сын кузена Альберта, кстати, тоже ученый. Но не физик-ядерщик, а компьютерный гуру.

Как любил говорить Килгор Траут: «Жизнь продолжается!»

Так вот, отец моей матери, пивовар, влиятельный человек среди республиканцев, бонвиван из новой аристократии, после смерти своей первой жены женился на скрипачке. Как оказалось, она была ненормальной – в прямом, клиническом смысле слова. Посмотрим правде в глаза! У женщин такое бывает! Она пламенно ненавидела его детей. Ревновала его к ним. Она хотела, чтобы он принадлежал только ей. У женщин такое бывает!

Эта женщина, исчадие ада, которая виртуозно играла на скрипке, издевалась над мамой, дядей Питом и дядей Руди – причем и физически, и морально – с такой изощренной жестокостью, что они до конца своих дней не оправились после тех детских обид. И так продолжалось все время, пока дедушка Либер с ней не развелся.

Если бы кому-то было интересно читать о богатых американцах немецкого происхождения, поселившихся в Индианаполисе, если бы книги с такими героями пользовались хоть каким-нибудь спросом, я бы как нечего делать настрочил многотомный роман-эпопею, в котором бы безоговорочно доказал, что мой дед фактически убил мою мать, пусть даже медленно и не сразу – убил своим давним предательством.

«Дзинь-дзинь, мудила!»

Рабочее название: «Унесенные ветром».

Когда мама выходила замуж за папу – молодого архитектора со скромными средствами, – политики, хозяйки светских салонов и прочие сливки общества американцев немецкого происхождения в Индианаполисе надарили им на свадьбу целые горы хрусталя, дорогих тканей, фарфора, серебра и даже какое-то золото.

Прямо сокровища из «Тысячи и одной ночи»!

Ну, да: чтобы никто даже не сомневался, что и в Индиане есть своя потомственная аристократия с ее бесполезными фамильными побрякушками, которые были ничуть не хуже, чем у этих напыщенных болванов из Старого Света.

Во время Великой депрессии все эти богатства, с моей точки зрения и с точки зрения брата, и сестры, и отца, превратились в никчемный хлам. Я даже не знаю, где они теперь: разлетелись по всей стране, как мои одноклассники из Шортриджской средней школы 1940 года выпуска.

Auf Wiedersehen.

У меня всегда были сложности с тем, как закончить рассказ, чтобы читатели остались довольны. В реальной жизни, в точности как во время повторного десятилетия после времетрясения, люди не меняются, не учатся на своих ошибках и не извиняются. Герои рассказа должны совершать как минимум два из трех перечисленных действий. В противном случае этот рассказ можно смело нести на помойку. Например, выкинуть в мусорный бак, прикованный цепью к пожарному гидранту перед зданием Американской академии искусств и литературы.

Ладно, с этим я худо-бедно справлялся. Но после того, как мои персонажи менялись, и/или чему-то учились, и/или извинялись за свои ошибки, они принимались топтаться без дела, растерянно ковыряясь в носу. Я не знаю, как четко и ясно сказать читателю, что представление закончилось.

В пору незрелой зеленой юности, когда я был неопытен и наивен в своих суждениях и вообще не просил, чтобы меня рожали, я спросил совета у своего тогдашнего литагента, который в то время работал редактором литературной рубрики в одном солидном журнале и сценарным консультантом в Голливуде. Так вот, я спросил у него, как закончить рассказ, не прикончив всех действующий лиц?

Он сказал: «Мальчик мой, нет ничего проще: Герой садится на лошадь и скачет в закат».

Спустя много лет этот человек покончит с собой, застрелится из дробовика.

Еще один его друг и клиент, узнав об этом, сказал, что он не мог совершить самоубийство, это не вяжется с его характером.

Я ответил: «Даже тот, у кого нет вообще никакой военной подготовки, никогда не снесет себе череп из дробовика нечаянно».

Давным-давно, когда я учился в Чикагском университете, мы как-то заговорили об искусстве с моим научным руководителем. Об искусстве вообще. Я тогда даже не предполагал, что буду сам заниматься искусством в каком бы то ни было его проявлении.

Мой научный руководитель спросил: «Знаете, кто такие художники?»

Я не знал.

«Художники, – сказал он, – это такие люди, которые говорят: «Я не могу привести в порядок свою страну, свой штат и свой город. Я даже в семье не могу навести порядок. Но, черт возьми, я могу взять этот холст, или этот лист белой бумаги, или этот ком глины, или двенадцать тактов музыки – и превратить их в то самое, чем они должны быть!»

А лет через пять после этого разговора он сделал то же, что в конце Второй мировой войны сделали гитлеровский министр пропаганды, и его жена, и их дети. Он принял цианистый калий.

Я написал письмо его вдове. Написал, как много для меня значили его уроки. Ответа я не получил. Может, она была убита горем. А может быть, жутко злилась на мужа, что он выбрал такой простой способ сбежать от всего.

Буквально недавно, этим летом, я спросил у писателя Уильяма Стайрона, когда мы с ним сидели в китайском ресторане, у скольких людей на планете есть то, что есть у нас с ним, а именно – жизнь, которая стоит того, чтобы жить. Мы долго спорили и в итоге сошлись на семнадцати процентах.

На следующий день я отправился на прогулку по Манхэттену со своим давним другом, врачом, который работает в больнице Бельвью, где лечат от алкоголизма и наркомании. Многие его пациенты – бомжи, и к тому же больные СПИДом. Я рассказал ему о наших с Стайроном семнадцати процентах. Он ответил, что полностью с нами согласен.

Я уже где-то писал, что он – просто святой. В моем понимании святой – это такой человек, который и в непорядочном обществе остается порядочным человеком.

Я спросил своего друга-врача, почему половина его пациентов в Бельвью попросту не сведет счеты с жизнью. Он ответил, что сам много думал над этим вопросом. Иногда он спрашивал у пациентов, вроде как в рамках обычного диагностического обследования, не возникало ли у них мыслей о самоубийстве. Практически все, за редчайшими исключениями, были удивлены и даже оскорблены этим вопросом. Им даже в голову не приходили такие извраты!

И тут нам навстречу вышел один из бывших пациентов моего друга. Оборванный, грязный, с большим пластиковым пакетом, набитым алюминиевыми банками, которые он насобирал на улице. Он был из тех, кого Килгор Траут называл «священным скотом», но несмотря на свое бедственное положение, похоже, был очень даже доволен жизнью.

«Привет, док», – сказал он.

Вопрос: Что это за белая штука в птичьих какашках?

Ответ: Тоже птичьи какашки.

Я думаю, хватит уже разговоров о пользе науки в нашу эпоху экологических катастроф. Детская коляска из Хиросимы уже отгорела, Чернобыль еще дымится. Наши дезодоранты, которыми мы брызгаем подмышки, проели дыры в озоновом слое. Я хочу рассказать о другом: мой старший брат Берни, который совсем не умел рисовать и всегда говорил, что не любит картины, потому что от них никакого толку, они просто висят на стене и вообще ничего не делают, этим летом вдруг стал художником!