– Да, сэр, – весь дрожа, пробормотал Роберт.

– Ты был точь-в-точь чертов фламинго, который решил поиграть в футбол, – сказал мистер Брюер.

Он кивнул, спрятал язык, с клацаньем сомкнул зубы и пошел прочь. Роберт принес извинения матери и немедленно отправился домой.

Мы с Робертом делили апартаменты с ванной, гостиной и двумя спальнями на четвертом этаже сооружения, именуемого загородным домиком Брюера. Когда я пришел вскоре после полуночи, Роберт, казалось, спал. Однако в три ночи меня разбудила доносящаяся из гостиной тихая музыка, сопровождаемая такими звуками, словно кто-то возбужденно расхаживал из конца в конец комнаты.

Я открыл дверь и застукал Роберта за танго в одиночку. До того мгновения, как он увидел меня, ноздри его раздувались, а глаза были широко раскрыты – горящие глаза арабского шейха.

Он хватанул ртом воздух, выключил проигрыватель и рухнул на диван.

– Продолжай, – сказал я. – У тебя отлично получается.

– Думаю, нам зря кажется, что мы цивилизованные, – сказал Роберт.

– Многие приличные люди танцуют танго, – заметил я.

Он продолжал сжимать и разжимать кулаки.

– Дешевка, примитив!

– Танго не для красоты. Танго для того, чтобы хорошо.

– В Поните так не делают, – проговорил Роберт.

Я пожал плечами.

– А что такое Понит?

– Не хочу показаться невежливым, – сказал он, – но ты, скорее всего, не поймешь.

– Я пробыл здесь достаточно, чтобы понять, что тут практикуется.

– Тебе легко делать замечания. Легко смеяться над тем, за что не несешь никакой ответственности.

– Ответственность? – хмыкнул я. – Ты несешь ответственность? За что?

Роберт задумчиво повел глазами вокруг.

– За вот это… за все. Когда-то все это станет моим, я полагаю. А ты, ты свободен как ветер, ты можешь отправиться куда пожелаешь и смеяться над чем угодно.

– Роберт, – сказал я. – Это всего лишь недвижимость. Если она тебя угнетает, что ж, когда она станет твоей, просто продай ее.

Роберт был потрясен.

– Продать? Но это построил мой прадед.

– Отменный каменщик, – сказал я.

– Это же образ жизни, который исчезает повсюду!

– Счастливого пути, – сказал я.

– Если Понит пойдет ко дну, – сурово проговорил Роберт, – если мы все покинем корабль, кто тогда сохранит традиционные ценности?

– Какие ценности? Приверженность теннису и хождению под парусом?

– Ценности цивилизации! Лидерства!

– Какой цивилизации? Ты о той книжке, которую твоя мать все собирается когда-нибудь прочесть?

– Мой прадед, – заявил Роберт, – был вице-губернатором Род-Айленда.

В качестве ответа на эту невероятную новость я включил проигрыватель, и комнату вновь наполнили звуки танго.

В дверь тихонько постучали, я открыл и увидел юную красавицу Мэри, горничную верхних этажей – она была в домашнем халате.

– Я услышала голоса, – сказала Мэри. – Подумала: вдруг воры.

Ее плечи плавно двигались в такт музыке.

Я подхватил ее и в ритме танго увлек в гостиную.

– С каждым шагом, – сказал я ей, – мы предаем нашу мелкобуржуазную природу и погружаемся все глубже в сердце цивилизации.

– М-м? – пробормотала Мэри, не открывая глаз.

Я почувствовал руку на своем плече. Роберт, задыхаясь от волнения, вклинился между нами.

– После нас хоть потоп, – сказал я, загружая пластинки в автомат.

Так началось тайное падение Роберта – равно как и наше с Мэри. Почти каждую ночь ритуал повторялся: мы включали проигрыватель, Мэри спускалась узнать, что происходит, и я с ней танцевал. Роберт молча наблюдал за нами, потом тяжело поднимался с дивана, словно пораженный артритом старик, и так же молча забирал ее у меня.

Для Писконтьюта это было эквивалентом черной мессы.

Через три недели Роберт был превосходным танцором, по уши влюбленным в Мэри.

– Как такое могло случиться? – спрашивал он меня. – Как?

– Ты мужчина, она женщина, – сказал я.

– Мы совершенно разные!

– Да здравствует совершенная разница, – сказал я.

– Что же мне делать? Что же делать? – подавленно проговорил Роберт.

– Объяви о своей любви, – сказал я.

– К горничной? – не веря ушам, пробормотал он.

– Голубых кровей больше не существует, – сказал я. – У потомков вице-губернатора Род-Айленда нет другого выхода, как только жениться на простых девушках. Это как в той детской игре, когда кому-то всегда не хватает стула.

– Не смешно, – горько проговорил Роберт.

– Послушай, тебе ведь не на ком жениться в Писконтьюте, верно? – заметил я. – Сторож в лесу дежурит уже три поколения, и все здесь давно уже по крайней мере в троюродном родстве. Система взращивает в себе семена собственного разложения, пока жизнь не заставит вас начать смешивать кровь с шоферами и горничными.

– Свежая кровь появляется постоянно, – запротестовал Роберт.

– Свежая кровь уехала, – сказал я. – Вернулась домой в Бикон-Хилл.

– Правда? Я не знал, – удивился Роберт. – Я последнее время вообще мало кого вижу, кроме Мэри. – Он приложил руку к груди. – Эта сила… она делает с тобой все, что пожелает, заставляет чувствовать то, что она хочет.

– Спокойно, мой мальчик, спокойно, – сказал я и отправился прямо спросить у Мэри, любит она Роберта или нет.

Под гуденье пылесоса она отвечала двусмысленно и загадочно.

– Я словно создала его. Практически из ничего.

– Он говорит, ты разбудила в нем дикаря.

– Я о том и толкую. Не думаю, что там был дикарь, которого можно было бы разбудить.

– Какая досада, – заметил я. – А ведь сколько сил потрачено, чтобы держаться от дикарей подальше. Если ты за него выйдешь, у тебя будет очень богатый дикарь.

– Пока что он как дитя из инкубатора, – зло проговорила Мэри.

– Жизнь для Роберта потеряла смысл, – сказал я. – Ты и не представляешь, что с ним сделала. Ему теперь абсолютно плевать, выигрывает он или нет в теннисе и гонках.

Рассказывая о любви другого, я заглянул в широкие голубые окна ее души, и безумное желание захлестнуло меня.

– Он теперь даже не улыбается, когда кто-то произносит «Писконтьют» так, как это пишется, – пробормотал я севшим голосом.

– Мне жаль.

Потеряв голову, я схватил ее за запястье.

– Ты любишь меня?

– Я могла бы, – ответила она.

– Да или нет?

– Для девушки, которую учили быть дружелюбной и мягкой, такое сказать нелегко. А теперь позволь честной девушке делать ее работу.

Я сказал себе, что никогда еще не встречал такой честной и милой девушки, и вернулся к Роберту уже ревнивым соперником.

– Я не могу есть, не могу спать, – пожаловался он.

– Не рыдай у меня на плече, – отрезал я. – Ступай к своему папочке и расскажи ему. Пусть посочувствует.

– Боже, нет! С чего это тебе такое пришло в голову?

– Ты когда-нибудь разговаривал с ним хоть о чем-нибудь? – поинтересовался я.

– Ну, в детстве было кое-что… он называл это «узнать мальчишку получше». Выделял на это вечер среды, когда я был маленьким.

– Превосходно, – сказал я. – У вас есть прецедент. Возроди дух тех деньков.

Я хотел, чтобы он поскорее убрался с дивана, чтобы я мог вытянуться на нем и уставиться в потолок.

– Ну, мы не то чтобы разговаривали, – сказал Роберт. – Дворецкий приходил в мою комнату, устанавливал кинопроектор, а потом приходил отец и запускал ровно на час мультфильмы с Микки-Маусом. Пока они крутились, мы просто сидели в темноте.

– Прямо неразлейвода, – проговорил я. – И по какой же причине закончилось столь эмоциональное общение?

– По разным. В основном из-за войны. Отец был главным по гражданской обороне в Поните, заведовал сиренами и все такое. Это занимало у него массу времени. Так что я заряжал пленку и смотрел мультфильмы один.

– Детишки здесь рано взрослеют, – заметил я, раздумывая над непростой дилеммой.

Моим долгом как гувернера было сделать из Роберта взрослого индивидуума. В то же время его незрелость давала мне огромное преимущество в нашей борьбе за Мэри. В конце концов я остановился на плане, который должен был сделать из Роберта мужчину и в то же время привести Мэри в мои объятия.