Как и при жизни, он был плохо выбрит. И, как и при жизни, вид у него был бледный и изможденный. Как и при жизни, он курил сигарету. Мне трудно было сделать шаг в его сторону еще и потому, что он был мне неприятен.

Я сбежал из дома в шестнадцать лет, потому что стыдился его.

Стой в разверстом зеве туннеля вместо отца ангел - и я бы, возможно, ринулся туда без колебаний.

Джеймс Уэйт бежал из дома потому, что люди постоянно причиняли ему физическую боль. С равным успехом он мог бы попасть из детприемника прямиком в лапы испанской инквизиции - так изобретательны были некоторые пытки, измышленные для него большими мозгами его приемных родителей. Я же бежал от родного отца, который ни разу даже в гневе не поднял на меня руку.

Но в ту пору, когда я был слишком молод, чтобы соображать, что к чему, отец превратил меня в своего сообщника, чтобы навсегда отделаться от матери. Он заставлял меня вместе с ним язвить мать за то, что та хотела куда-то поехать, с кем- то подружиться, пригласить друзей на обед, сходить в кино или ресторан. Я во всем соглашался с отцом. Я тогда верил, что он величайший писатель в мире, ибо это был единственный повод для гордости, который мне приходил на ум. У нас не было друзей, наш дом был самым жалким во всей округе, у нас не было даже телевизора или автомобиля. Казалось бы, с какой стати мне было брать его сторону в их споре с матерью? К его чести нужно сказать, он никогда не считал себя великим. Однако в мои молодые, зеленые годы он казался мне великим своим упорным нежеланием заниматься чем-нибудь другим, кроме писанины и непрерывного курения, - а курил он действительно непрерывно.

Ах да, был у меня еще один повод гордиться - и это у нас в Кохоусе действительно что-то значило: мой отец служил в морской пехоте США.

Однако когда мне исполнилось шестнадцать, я сам пришел к выводу, сделанному моей матерью и соседями уже давно: что отец - законченный неудачник, чьи работы появлялись лишь в самых захудалых изданиях, которые не платили ему почти ни гроша. Он наносит оскорбление жизни самим фактом своего существования, решил я: тем, что не занимается ничем, кроме писания и беспрерывного курения - действительно беспрерывного.

Потом я завалил в школе все предметы, кроме рисования - по рисованию в кохоусской средней школе никто не заваливался, это было просто невозможно, - и сбежал из дома, чтобы разыскать мать, чего мне так и не удалось сделать.

Отец опубликовал больше сотни книг и тысячу отдельных рассказов, но за время своих скитаний я встретил только одного человека, который о нем что-нибудь слышал. Столь редкая находка после немыслимо долгих поисков так потрясла меня эмоционально, что у меня, похоже, на некоторое время помутился рассудок.

Я ни разу не позвонил отцу и даже не отправил ему ни одной открытки. Я даже не знал о его смерти - покуда не умер сам и он не явился мне в первый раз в отверстии голубого туннеля, ведущего в загробную жизнь.

Тем не менее я почтил его одним поступком, который, как мне казалось, еще должен был служить для него предметом гордости: я тоже стал морским пехотинцем США. Это была семейная традиция.

И провалиться мне на месте, если я ныне, подобно отцу, не превратился в писаку, строчащего без малейшей надежды быть прочитанным. Ибо кругом нет ни одного читателя. И быть не может.

Итак, мы с ним изображали пару синелапых олуш в брачном танце, делая, что нам назначено, независимо от того, было ли кому за нами наблюдать или, что гораздо вероятнее, не было.

Отец вновь обратился ко мне из сопла туннеля:

- Ты в точности как твоя мать.

- В чем именно? - поинтересовался я.

- Знаешь, какая у нее была любимая цитата? - спросил он.

Разумеется, я знал. И «Мандаракс» знал ее тоже. Она вынесена в эпиграф этой книги.

- Ты веришь, что люди - порядочные животные, которые в конце концов справятся со всеми своими трудностями и превратят Землю в новый Эдемский сад, - пояснил он.

- Можно мне на нее взглянуть? - спросил я.

Я знал, что она где-то там, по ту сторону туннеля, что она уже умерла. Первое, о чем я спросил, когда отец явился мне после моей смерти: «Тебе известно, что сталось с матерью?» Я в свое время искал ее повсюду, прежде чем поступить на службу в морскую пехоту.

- Это не мать там, у тебя за спиной? - снова спросил я. Голубой туннель находился в состоянии безостановочной перистальтики, так что его извивающиеся движения позволяли заглянуть глубоко внутрь. И там в это, третье, появление отца я заметил женскую фигуру и решил, что, может быть, это мать, - но увы...

- Я Наоми Тарп, Леон, - заговорила женщина, оказавшаяся соседкой, которая после бегства матери некоторое время делала все возможное, чтобы заменить мне ее. - Миссис Тарп. Ты ведь меня помнишь, Леон? Иди сюда - как ты заходил, бывало, ко мне через дверь моей кухни. Будь хорошим мальчиком. Ты же не хочешь остаться там один еще на миллион лет?

Я сделал второй шаг по направлению к зеву туннеля. «Bahia de Darwin» при этом обратилась в нечто призрачное, точно сплетенное из паутинок. А голубой туннель - в столь же материальное и осязаемое транспортное средство, как автобус, ежедневно доставлявший меня, когда я жил в Мальмё, на верфь и обратно.

В этот момент сзади, со стороны призрачного «вороньего гнезда» «Bahia de Darwin» раздались крики туманного привидения, в которое превратилась Мэри. Я решил, что у нее началась предсмертная агония. Слов я разобрать не мог, но тон ее восклицаний был таков, точно ей прострелили живот.

Мне необходимо было узнать, о чем она кричит, поэтому я сделал все те же два шага назад, повернулся и взглянул наверх, где она сидела. Мэри плакала и смеялась одновременно. Перегнувшись через ограждение своего наблюдательного пункта и вися вниз головой, она кричала стоявшему на мостике капитану:

- Земля! Земля! Слава Господу! Боже правый! Земля! Земля!

8

Замеченный Мэри Хепберн остров был Санта-Росалией. Капитан, разумеется, тут же повернул судно к нему, надеясь найти там человеческое поселение или по крайней мере животных, которых бы они могли изловить и съесть.

Под вопросом оставалось только, останусь ли я с ними еще - посмотреть, что-то будет дальше. Цена, которую мне в этом случае предстояло заплатить за любопытство к судьбам тех, кто находился на корабле, была недвусмысленной: скитаться бесплотным духом в этом реальном мире еще миллион лет, без права обжалования.

Решение за меня приняла Мэри Хепберн - «миссис Флемминг», - чье ликование так долго приковывало мое внимание к «вороньему гнезду» корабля, что, когда я вновь оглянулся на туннель, тот уже успел исчезнуть.

И вот теперь я отбыл этот срок в тысячу тысячелетий. Полностью выплатил свой долг обществу - или чему там еще. В любой момент можно ожидать, что голубой туннель снова явится мне. И конечно же, я с огромной радостью кинусь в его зев. Больше в этом мире не происходит уже ничего такого, чего бы я не видел или не слышал много раз прежде. Никому из ныне живущих, безусловно, не дано написать бетховенскую Девятую симфонию, или солгать, или начать Третью мировую войну.

Мать была права: даже в самые мрачные времена для человечества еще оставалась надежда.

В понедельник, 1 декабря 1986 года, днем, капитан Адольф фон Кляйст намеренно посадил «Bahia de Darwin», которая осталась без якоря, на рифовое мелководье вблизи берега. Он полагал, что, когда придет время вновь отправляться в плавание, судно с помощью своих машин само стащит себя с мели, как это было в дельте под Гуаякилем.

Когда же он собирался трогаться дальше? Да как только кладовые корабля будут набиты яйцами, олушами, игуанами, пингвинами, бакланами, крабами и вообще всякой всячиной, пригодной в пищу, которой им удастся разжиться. Накопив провизии в количестве, сравнимом с запасами топлива и воды, он собирался не торопясь вернуться обратно, к Большой земле, и поискать безопасный порт, который бы их принял. Таким образом, он намеревался заново открыть Южноамериканский континент.