– Вот и славненько, – приговаривала она, – сейчас убрусиком покроем, завяжем, чтоб не мешало.

Бережно отжала волосы, не выкручивая, как обычно делала я сама, а затем обернула вышитым полотенцем из тонкого льна, закрутила концы и завязала на лбу узлом. Я потрогала пальцами, проверяя, держалось крепко.

Таз на табурете сменила изящная фарфоровая мыльница с таким же орнаментом. К моему удивлению, в ней лежал брусок настоящего мыла. Не удержавшись, я взяла его и поднесла к лицу, вдохнула аромат. Нежный, лавандовый.

– Откуда? – не могла не спросить. Я привыкла к мыльному корню или берёзовому щёлоку, а тут вдруг настоящее туалетное мыло.

– Кастильское, барыня с Испании выписывает, – с гордостью пояснила Дуня, словно сама была причастна. – Для кожи хорошо, не жгёт. Вы ж такие нежные, вам щёлоком нельзя мыться.

Рассказывая, горничная тщательно намыливала льняную ветошку. Однако когда поднесла её ко мне, я смутилась.

– Дальше я сама, – протянула руку за ветошью.

Рот у Дуни сложился в растерянную «О». Мне даже стало неловко, такой несчастной она выглядела.

– Мне самой привычней, – пояснила я, едва не начав извиняться, но придумала служанке задания: – Ты не могла бы пока принести мне халат или ещё что-нибудь из одежды?

– Уже готово всё, ждёт, – всё ещё расстроено ответила Дуня.

– А может, согреешь у печи, чтоб мне тёплое надеть? – попробовала я ещё вариант.

– Согрею, конечно, чего б не согреть. Это я мигом, Катерина Павловна, – на лицо горничной вернулась улыбка, как только она почувствовала себя полезной. Она выскочила из ванной, чтобы прогреть мне одежду.

А я встала и начала быстро тереть себя мыльной ветошью, спеша закончить мытьё к возвращению Дуни.

Тёплый халат разморил меня окончательно. Я опустилась в кресло, дожидаясь, когда подсохнут волосы, и Дуня их расчешет, но уснула. Проснулась от ледяного прикосновения. Вздрогнула и открыла глаза.

Машка, холодная и раскрасневшаяся после прогулки, забралась мне на колени.

– Кати, ну ты чего спишь? – возмущалась она, прикладывая ладони к моим щекам, чтобы разбудить.

Надо признаться, способ сработал. Сон слетел вместе с разморенностью.

– Маша, Катерина Павловна устала с дороги, ей нужно отдохнуть, – Василиса попыталась утихомирить Марусю, воззвав к её совести, но малявка слишком соскучилась по мне, чтобы слушать.

Я тоже соскучилась. Поэтому не возмутилась ни холодным ладошкам, вбирающим тепло моего тела, ни уличной обуви, от которой на халате остались влажные пожухлые травинки и полоска грязи. Я схватила её в охапку и крепко прижала. Всё позади, мы вместе. И больше я никуда её не отпущу.

– Садись, Вася, не стой, – кивнула замершей горничной, не знающей, как себя вести.

Похоже, Гедеонова хорошо поработала с моими девочками за эти два дня. Одна боится выглядеть не леди, другая – не исполнительной служанкой.

– Катерина Павловна, я гребень принесла, волосы вам расчешу, чтоб блестели, – в комнату вошла Дуня и растерянно замерла, увидев, как мы расположились. Закончила уже едва слышно: – И платье.

– Благодарствуем, – Василиса поднялась ей навстречу, забрала из рук костяную расчёску с широкими зубцами и одежду для меня. – Госпоже своей я сама и волосы расчешу, и одеться помогу. Ты свободна можешь быть, Дуня.

Я ожидала увидеть привычную округлую растерянность на лице беззаботинской горничной. Однако для Васи, равной по положению, а может, и считавшейся ниже, оказалось припасено иное выражение. Дуня сощурила глаза и поджала губы, сразу растеряв свою мягкость и уютную округлённость. Стала обычной склочной бабой, готовой вцепиться в волосы сопернице.

– Дуня, спасибо за помощь, иди.

Горничная поклонилась и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Но по её лицу казалось, что хочется хлопнуть погромче.

– Смотрю, вы тут вовсю заводите друзей, – не удержалась я от иронии.

– Ох, Катерина Павловна, знали бы вы, какой змеюжник в этих Беззаботах, – тихо пожаловалась Вася, поглядывая на дверь. – С виду-то всё чинно-благородно, да каждый норовит куснуть али ядом плюнуть.

Не ожидала от всегда спокойной Василисы столько эмоций, да и таких ярких образов прежде она не выдавала.

– Ну, рассказывайте, что тут с вами было, и кто вас обижал.

Первому обозу не пришлось петлять, убегая от французов. Всё прошло спокойно. Ехали прямой дорогой, и заняла она немногим больше суток. В Беззаботах раненых ждали. Здесь как раз собирали палатки, готовили щепу и уголь для жаровен, дрова – для комнат.

Врачей хозяйка поселила как гостей в доме, остальной персонал занял флигели. Там же размещалось и большинство тяжёлых пациентов. Лёгких, выздоравливающих и их родных распределили по ближайшим деревням. Их у Гедеоновых в округе было около десятка.

Мари с Василисой поначалу тоже собирались отправить в деревню. Однако малышка, уверенная, что её никто не понимает, выругалась по-французски.

– Ты ругалась? – удивилась я.

– Я боялась, что ты нас там не найдёшь, – малявка спрятала лицо у меня на груди.

Я не собиралась её ругать, но Вася подумала именно так.

– Не бранитесь, барышня. Тут такое творилось. Сразу два обоза приехали. Бои недалеко были, так бедолаг этих, говорят, перевязали по-быстрому и сюда повезли. Кровища хлещет, снег весь красный. Лекарей нету, скока надо. Солдатики кричат, бедные, плачут. Офицеры хорохорятся. Зубы зажимают и молчат. А тут мы, неприкаянные, не знаем, куда себя пристроить. Под ногами мешаемся.

– Хорошие мои, натерпелись вы, – я погладила Машу по волосам.

– Ты не будешь меня ругать? – малявка подняла голову, заглядывая мне в глаза.

– Не буду, – пообещала я, – рассказывайте дальше.

А дальше оказалось ещё интереснее. В этой толчее находилась Надежда Фёдоровна. Она услышала французскую речь, нашла Машку и начала расспрашивать – кто такая, откуда, где родители? А я вспомнила слова казачьего урядника, что Марусю может приютить кто-то из дворян, поскольку им свойственно заботиться о представителях своего сословия.

Вот и Гедеонова, узнав, что девочка говорит по-французски, что отец её – офицер, сделала верные выводы. И забрала малявку в дом. Василису хозяйка сначала хотела отправить на кухню, но Машка воспротивилась. Сказала, что это её личная горничная.

– Я сильно-сильно испугалась, – призналась моя девочка. – Тебя нет. Васю ещё прогоняют.

– Ох, я тоже перепужалась вся, когда Марья плакать принялась и ручонками в меня вцепилась. Думала, госпожа тутошняя выпороть меня велит, так она смотрела.

– А разве она может? – напряглась я. – Ты ж моя.

– Ну мало ли, – пожала плечами Василиса. – Вас же нету, кто знает.

– Теперь я здесь, и вас никто не посмеет обидеть.

Впрочем, я не думала, что моих девочек собираются обижать. По крайней мере, Маше ничего не грозило. Гедеонова выделила ей комнату, оставив Василису горничной. Моих девочек отмыли, переодели. Марусе Надежда Фёдоровна отдала одежду дочери, из которой та уже выросла. С Васей поделился кто-то из прислуги.

В свободное время хозяйка усадьбы беседовала с Мари, начала учить игре на фортепьяно, разрешила гулять в парке. В общем, всё складывалось хорошо, но тут приехала я.

И нарушила устоявшийся порядок вещей.

Часы издали мелодичный перезвон. Девочки встрепенулись.

– Ой, барышня, одеваться надобно, обед скоро. Хозяйка тутошняя больно не любит, когда опаздывают.

– И меня надо переодеть, – малявка слезла с моих колен.

– Зря, наверное, Дуню отпустили, пусть бы она мной занималась, – я тоже поднялась. – Может, позвать её снова?

– Не надо, Катерина Павловна, – ревниво отозвалась Василиса. – Что я за час своих барышень не обихожу?

– Да, – радостно согласилась Маруся.

– Вставайте вон тут, за ширмой, – скомандовала горничная. – Сначала одеваться будем.

Я улыбнулась. Немного пообщавшись со мной, Вася вновь осмелела. Она разложила одежду на кровати и по одной вещи начала подносить мне.