Цивилизация разваливалась под аккомпанемент грохота рушащихся законов, общественных институтов и обычаев, эхом разносившегося по всему миру. Поскольку привычные способы производства и перевозки грузов окончательно разладились ещё несколько дней назад, поток продовольствия в большие города внезапно иссяк. Жестокие толпы, заполнявшие города, какое-то время существовали за счёт грабежа оставшихся запасов, но вскоре и те истощились. Тогда на улицах закипели страшные битвы за еду. Это были сражения орд оборванных чудовищ, дикарей, дравшихся ножами или голыми руками прямо на улицах. Лишь изредка слышались выстрелы, потому что почти не осталось никого, кто обладал достаточными остатками разума, чтобы обращаться с огнестрельным оружием.

В тени высоких башен Нью-Йорка, среди кирпичных и каменных кварталов Лондона и на бульварах Парижа кишели тысячи и сотни тысяч подобных дикарей, а улицы были забиты трупами убитых. По ночам они в страхе прятались в коридорах, кабинетах и холлах огромных городов, лежавших тёмными и безмолвными громадами под звёздным небом. В некоторых из них ночами стали замечать тени рыщущих хищников. Ни одно колесо во всём мире больше не вращалось, потому что, казалось, не осталось никого с уровнем разума достаточным для того, чтобы управлять даже простейшей машиной.

И эти толпы, некогда бывшие людьми, менялись и внешне. Люди обросли густой щетиной и стали заметно волосатее. Многие сбросили с себя одежду, сохранив лишь грубые пояса с ножами и другим подобным оружием. Теперь они передвигались, пригнувшись, их шаг стал настороженным, звериным. Из-под косматых бровей они исподлобья следили друг за другом. Кое-где держались вместе маленькие, примитивные семейные группы, в которых самец бился с другими за обладание пищей. Те, кому удавалось убить зверя, носили на себе шкуры.

Они стали троглодитами — миллионами троглодитов, существами, подобными тем, что мир видел тысячи лет назад, когда человечество было на заре своего существования. Они бродили по городам и селениям, построенным ими, с изумлением и страхом глядя на вещи, назначение которых не могли понять. Впрочем, большинство не испытывало даже удивления — лишь тупое безразличие ко всему, кроме еды, спаривания и сна. Не горели даже костры, потому что все разучились пользоваться огнём и теперь боялись его.

Движимые голодом, огромные толпы людей покидали города и устремлялись в сельскую местность, чтобы добывать себе пропитание, охотясь на мелкое зверьё, собирая травы и выкапывая корешки. Первое время они строили себе грубые жилища, но потом побросали их и перебрались в пещеры и расщелины в скалах. Они перестали пользоваться ножами и копьями, а могли лишь швырять друг в друга большие камни, размахивать случайно подобранными палками или драться голыми руками.

Среди тех, кто остался в городах, тоже не утихали драки. С каждым днём, казалось, люди изменялись всё сильнее, всё дальше отступая назад по долгому пути развития, по которому человек так медленно поднимался на протяжении веков — и по которому теперь столь стремительно откатывался назад.

На улицах Нью-Йорка, Глазго, Константинополя и Иокогамы можно было увидеть этих звероподобных обезьяно-людей, рыщущих повсюду. Они действительно становились всё более похожими на обезьян: их тела покрывались всё более густой шерстью, они всё чаще пригибались к земле и бегали на четвереньках. От одежды они отказались полностью. Фрагментарная, невнятная речь, использовавшаяся ими ещё несколько дней назад, сменилась бессмысленной мешаниной из отрывистых выкриков и воплей, в интонациях которой можно было опознать примитивные попытки общения. Они бродили по огромным городам небольшими группами или стаями, и в каждой был свой сильнейший — тиран, признанный вождь.

А перемены продолжались. Люди всё чаще передвигались на четвереньках, всё реже ходили прямо. Человеческие расы прошли путь от человека к троглодиту, от троглодита к обезьяне, а теперь скатывались обратно к животным, от которых произошли обезьяны! Всемирный атавизм стирал с лица земли последние человекоподобные формы жизни!

Я, Аллан Харкер, был свидетелем этих великих перемен, что за считаные дни отбросили человечество назад к примитивным формам жизни, существовавшим в незапамятные времена. Ведь именно в Нью-Йорке впервые заметили ранние проявления этих изменений — растущую волну ужасных преступлений, вскоре прокатившуюся по всей Земле.

Разумеется, в те первые дни ни я, ни Персон не подозревали о подлинных масштабах происходящего. Мы, как и большинство людей в мире, с изумлением следили за поразительным ростом преступности и разгулом насилия, но это казалось нам далёким от наших интересов, ведь мы оба были слишком поглощены экспериментальной работой. Более того, в те дни мы посвящали ей даже больше времени, чем прежде, — возможно потому, что и Ферсон, и я, похоже, начали утрачивать часть наших привычных навыков и знаний. Я знаю, что он замечал за собой необъяснимые промахи, а я, обычно самый терпеливый из биологов, разок-другой забывался во внезапном приступе ярости и крушил стоявшие вокруг реторты и пробирки. Конечно, ни один из нас не догадывался, что мы сами уже находимся под воздействием тех же странных сил, что высвободили в человечестве его страсти, превращая мир в безумный карнавал преступлений.

Но когда чуть позже огромная волна преступности, превратившая Землю в ад, стала ещё более ужасающей из-за бесчисленных необъяснимых катастроф и несчастных случаев, Ферсон задумался. Он оставил облицованные белым кафелем лаборатории ради университетских кабинетов психологического тестирования с их диковинными самописцами и проводил там долгие часы, ставя сложнейшие опыты по регистрации психических реакций — как своих, так и других людей. Спустя два дня таких экспериментов, в то время как фатальные несчастные случаи, происходящие повсюду, ежедневно уносили тысячи жизней и когда почти вся промышленная деятельность замедлялась и останавливалась из-за них, Ферсон вернулся. Я никогда прежде не видел у него такого выражения лица.

— Я нашёл причину, Аллан, — тихо сказал он. — Причину всего этого ужаса — бесчисленных преступлений, несчастных случаев и бунтов.

— Причину? — непонимающе повторил я, и он кивнул.

— Да, и эта причина — всемирный атавизм! Атавизм, откат назад по эволюционному пути всего живого на Земле. Он начинается с человека как самого свежесформировавшегося вида и происходит прямо у нас на глазах! Более того — происходит и в нас самих!

— Всемирный атавизм! — ахнул я. — Но, Ферсон, чтобы такое произошло… это немыслимо!

Он покачал головой.

— Вовсе нет. Помните Гранта и его теорию о том, что эволюционные волны, исходящие от Солнца, подтолкнули земную жизнь на путь эволюции? Помните, Грант говорил, что, если бы эти эволюционные волны перестали доходить до Земли, вся земная жизнь стремительно скатится обратно по этому пути?

— Помню, — ответил я, — но как такое могло случиться? Что вообще способно остановить поток солнечного излучения?

Взгляд Ферсона помрачнел.

— Я не знаю, что способно, — медленно проговорил он, — но мне кажется, я знаю, кто способен!

Ферсон! — воскликнул я. — Вы же не думаете всерьёз, что Грант…

— Именно так я и думаю, — отчеканил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Грант открыл существование эволюционного излучения; он один из всех людей в мире знал о нём всё. Помните, что он сказал на том собрании, когда ему не дали объяснить теорию? Он сказал: «Я всё же докажу свою правоту! Вам и всему человечеству я явлю такое доказательство, какое мир ещё не видел!»

У меня голова пошла кругом.

— Значит, вы думаете, что, когда Грант исчез… он…

— Я думаю, то самое «доказательство», которое Грант в гневе пообещал явить миру — это и есть всемирный атавизм, обрушившийся на человечество! Я убеждён, что Грант каким-то непостижимым образом использовал свои знания и способности, чтобы отклонить или ослабить эволюционные волны, идущие к Земле от Солнца, и что именно из-за отсутствия этих волн жизнь на Земле регрессирует!