Наличие новой волновой силы, открытой Грантом, признали почти сразу — другие учёные, работая с его данными, подтвердили существование этого излучения. Но многочисленные критики Гранта в один голос отрицали, что эта сила является тем, за что он её выдаёт — первопричиной эволюционных перемен. Невозможно, заявляли они, чтобы так называемое эволюционное излучение на самом деле определяло ход развития жизни на Земле. Но ещё более абсурдным им казалось утверждение Гранта о том, что если эта сила исчезнет — если поток этих волн, идущий от Солнца, иссякнет, — то живые существа на планете начнут стремительно регрессировать, откатываясь назад по пути былых изменений.
Полемика вокруг этого вопроса достигла такой степени ожесточения, какой ещё не знала история научных дискуссий; горечи в споры добавляли комментарии самого Гранта, человека мрачного и крайне вспыльчивого. В серии сардонических выступлений он сравнивал своих критиков с теми, кто когда-то высмеивал Дарвина и его сподвижников, не гнушаясь при этом довольно едких переходов на личности. Это, в свою очередь, провоцировало ещё более яростные нападки, и всё дело быстро переросло в какую-то неприглядную интеллектуальную потасовку. Нам с Ферсоном всё это казалось бессмысленной тратой времени, поскольку рано или поздно эксперименты других учёных окончательно подтвердят или опровергнут теорию Гранта. Однако ни один из нас не отважился сказать это нашему озлобленному начальнику. Так перепалка набирала обороты день ото дня, пока внезапно не наступила развязка.
Решительный оборот делу придал престарелый ректор Манхэттенского университета Роджерс. Он и другие официальные лица университета проявляли всё большее беспокойство из-за того шквала критики, что обрушился на учебное заведение из-за полемики с Грантом. В конце концов Роджерс предложил провести собрание, на котором Грант смог бы во всей полноте представить свои теории и данные коллегам-учёным. Грант согласился; согласилось и большинство видных биологов, находившихся в пределах разумного расстояния от Нью-Йорка — столь широко разошлись круги от этого скандала. И вот в назначенный день Грант поднялся за кафедру в одной из университетских аудиторий, оказавшись перед лицом нескольких сотен собравшихся учёных, чтобы объяснить суть своего открытия.
Нет нужды подробно описывать, что происходило на том собрании, что посетили и мы с Персоном. Как только доктор Грант появился в зале, его противники, собравшиеся в аудитории, разразились критикой в его адрес, и не успел он проговорить и четверти часа, как в зале поднялся такой шум, какой редко можно было услышать на научных собраниях. Дважды Грант пытался продолжить, и каждый раз его голос тонул в буре яростных выкриков. Ректор, председательствовавший на собрании, тщетно взывал к порядку, стуча по столу; Грант же просто стоял, неподвижно взирая на беснующуюся толпу. В его глазах застыло холодное презрение, сквозь которое пробивался странный, пугающий огонь. Он спокойно свернул листы со всеми выкладками, сунул их в карман и так же спокойно подошёл к самому краю трибуны. Что-то в его осанке и выражении лица заставило шумную толпу мгновенно замолкнуть.
Его ясный безэмоциональный голос разнёсся по залу.
— Вы требовали доказательств, но так и не дали мне их представить, — произнёс он.
Ректор подошёл к нему и что-то быстро проговорил, но Грант лишь спокойно покачал головой.
— Я знаю, что ни одно доказательство, которое я могу предъявить вам здесь, не убедит вас в истинности моей теории, — сказал он затихшей толпе. — Но я всё же докажу свою правоту! Вам и всему человечеству я явлю такое доказательство, какое мир ещё не видывал!
Прежде чем кто-либо успел пошевелиться, он сошёл с трибуны и покинул зал. Тотчас поднялся гул возбуждённых голосов — посыпались комментарии и новые критические замечания. Прошло несколько часов, прежде чем нам с Ферсоном удалось вырваться с собрания и добраться до лаборатории Гранта. Но его там не оказалось.
Спустя сутки мы, как и все в университете, узнали, что доктор Грант исчез. После собрания он зашёл в лабораторию, сжёг часть бумаг, а оставшиеся забрал с собой. Затем он отправился к себе на квартиру, наспех собрал чемоданы и уехал. Он не оставил ни записки, ни какого-либо сообщения. Его поступок стал апогеем того скандала, который он сам же и разжёг; многие критики сочли бегство Гранта признанием ложности его теории. У него не было близких родственников, способных инициировать поиски, и хотя нам с Ферсоном его странное исчезновение казалось поразительным, мы понимали в происходящем не больше остальных. Постепенно шумиха утихла, и Ферсон был назначен главой кафедры вместо пропавшего учёного. Мы снова погрузились в работу. И уж конечно, ни Ферсон, ни я, ни кто-либо другой не догадывались, что на самом деле скрывалось за странным исчезновением Гранта.
Спустя шесть месяцев после отъезда Гранта начались большие перемены.
Первый тревожный сигнал поступил от одной из нью-йоркских газет. В сенсационной статье под заголовком «На нас надвигается новая волна преступности?» говорилось, что за последние несколько дней произошло беспрецедентное количество насильственных преступлений.
Особый ужас внушало то, что многие из них казались совершенно лишёнными мотива. В одном только Нью-Йорке за эти несколько дней произошло более дюжины убийств — в основном с применением дубинок или ножей, — судя по всему, спровоцированных незначительными причинами. В Чикаго почтенный клерк средних лет из-за какого-то пустяка внезапно набросился на своих коллег и раскроил черепа троим из них тяжёлым металлическим ломом. Из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса приходили известия о полудюжине кровавых расправ, в ходе которых один из членов семьи убил или попытался убить всех остальных. Со всех концов страны поступали сообщения о леденящих душу преступлениях, подавляющее большинство которых, казалось, были совершены по самым ничтожным поводам.
И эта волна кровожадной одержимости, похоже, захлестнула весь мир! Как будто у сотен людей на Земле внезапно помутился рассудок и разгорелась жажда крови. Не менее трёх добропорядочных лондонских домовладельцев сошли с ума и в приступе садистской ярости (слово садизм, от которого произошло это прилагательное, — это психическое отклонение, проявляющееся в склонности к жестокости) убили по меньшей мере полудюжину человек. Парижская полиция выловила из Сены больше человеческих тел, зачастую ужасающе изувеченных, чем когда-либо находили за столь короткий срок. Германия была потрясена двумя массовыми убийствами, совершёнными с неслыханной жестокостью. Они произошли в деревнях, расположенных в Рейнской области и в Силезии. Приходили вести о ещё более жуткой резне в Калькутте; сообщения о не менее страшных злодеяниях поступали почти из каждой страны на земном шаре.
И не только убийства охватили Землю: грабежи, совершаемые с особой жестокостью, случались ещё чаще. Несмотря на то, что они меркли на фоне более страшных преступлений, они были не менее поразительными по своей природе. Все они, как и убийства, казались результатом пробуждения внезапных животных инстинктов или желаний, не сдерживаемых более разумом. В американских и английских городках лавочников забивали до смерти из-за совершенных пустяков. В магазинах больших городов находились те, кто, подобно детям, хватали то, что им хотелось, и пытались сбежать, не имея ни единого шанса на успех. В этом и заключалась главная особенность всех этих грабежей, всех этих преступлений — их неразумная детская жестокость. Ведь большинство из них совершались при обстоятельствах, которые должны были бы подсказать даже самому недалёкому человеку, что шансов на успех нет.
По всей земле прокатилась волна странных и ужасных преступлений. Вскоре газеты стали писать только о них. Они искали объяснения. Что стало причиной внезапного всплеска самых жестоких страстей у бесчисленного множества людей? Ответов было много. Один выдающийся учёный заявил, что нервное напряжение, вызванное развитием современной цивилизации, достигло такого уровня, что человеческий разум больше не может его выдерживать и даёт сбой. Многие писали в прессу серьёзные письма, осуждая кинематограф за пропаганду преступности. Другие его защищали. И пока шли споры, волна преступности и полного беззакония, прокатившаяся по земле, казалось, лишь продолжала набирать силу.
