Слава о племяннике разнеслась по всем окрестностям. Никто с незапамятных времен не помнил такого чудного молодого человека и при том такого оригинального. Знаниями он не отличался; о латыни и греческом понятия не имел; пришлось ему писать что-то во время игры и оказалось, что он имени своего подписать не умеет; по географии он был совсем невежда; он ничего не читал, ничему не учился и пастор покачивал головою, говоря о юноше. Но все, что он делал или говорил, все находили прекрасным; он тоже считал себя умнее всех и каждая его речь кончалась словами: «Я это лучше знаю!»
Настала, наконец, зима и тут-то племянник выказался во всей славе. Всякое общество казалось очень скучное, когда его там не было, всякое разумное слово встречалось зевком; а когда племянник раскрывал рот и болтал пустяки на своем ломаном языке, все обращалось в слух. Говорили, что молодой человек поэт, он иногда вытаскивал из кармана бумажку и читал стихотворение. Были люди разумные, которые уверяли, что иные стихи плохи и без смысла, другие откуда-то взяты; но племянник не смущался, читал себе и читал и каждый раз вызывал бурные аплодисменты.
Триумфом племянника были балы. Как танцор он был прямо недосягаем; никто не мог танцевать с такою стремительностью и неутомимостью, никто не делал таких смелых и необычайно изящных прыжков. При этом дядя не скупился на его одежду; он был всегда одет нарядно и по самой последней моде. Платье не особенно гладко сидело на нем, но все находили, что он всегда очарователен. Находили это главным образом дамы; мужчины же нередко негодовали. Прежде бывало бургомистр открывал бал, а знатнейшим молодым людям предоставлялось право устраивать остальные танцы. Теперь же все пошло иначе. Племянник, не дожидаясь никого, брал за руку ближайшую даму, становился с нею впереди всех, делал все так, как ему вздумается, и невольно делался распорядителем бала. Женщинам это нравилось, значит — мужчинам оставалось только молчать и никто не оспаривал у племянника произвольно присвоенного права.
Такие балы доставляли, по-видимому, несказанное удовольствие старому господину: он глаз не сводил с племянника, все время сам себе улыбался, а когда подходили к нему поздравлять с таким милым, благовоспитанным юношей, старик прямо собою не владел от восторга, начинал хохотать и вообще вел себя дураком. Горожане приписывали такие странные выходки необычайной любви дяди к племяннику и умилялись ею. Приходилось иногда дяде журить по отечески милого повесу. Случалось, например, что вдруг среди танцев племянник неожиданно бросался в сторону, вскакивал на эстраду к музыкантам, выхватывал контрабас у органиста и принимался отчаянно пилить на нем; или неожиданно бросался на голову и танцевал ногами вверх. Тогда дядя отводил его в сторону, делал строгий выговор и нисколько поправлял галстук, после чего юноша смирялся.
Вот как вел себя племянник в обществе и на балах. Но, к сожалению, не раз замечалось, что плохие привычки прививаются скорее, чем хорошие, и всякая новая, хотя бы забавная, мода страшно заразительно действует на молодежь. Так случилось и тут. Странный манеры племянника не могли не отозваться на окружающих. Увидала молодежь, что его неуклюжее обращение, грубый смех, бестолковая болтовня, полное пренебрежете к старшим, все это вменяется не в вину, а в добродетель, даже многие находят это чуть не гениальным. «Ну, такой-то гениальностью быть не трудно!» — сообразили остальные молодые люди. Раньше некоторые из них учились, занимались прилежно. «К чему всякая премудрость, когда с невежеством дальше уйдешь?» — заговорили теперь. Молодежь побросала книги и стала вертеться с утра до вечера на площадях и улицах. Раньше молодые люди вели себя вежливо со всеми, ждали, чтоб их спросили, прежде чем подавать свой совет, теперь сочли себя взрослыми, болтали вкривь и вкось, всюду совались со своим мнением, смеялись прямо в нос бургомистру и уверяли, что все знают лучше его.
Прежде молодежь всячески протестовала против грубых манер. Теперь находили пристойным распевать невозможные песни, курить трубку, толкаться по простым кабакам; даже очков себе накупили, хотя все превосходно видели, насаживали их на нос и воображали себя интересными, так как походили на знаменитого племянника. Дома или в гостях они забирались с ногами на диваны, качались на стуле, ложились с локтями на стол, что считалось особенно восхитительным. Напрасно их матери и друзья пробовали доказывать, что все это глупо и неприлично; юноши ссылались на блестящий пример племянника. Но, представляли им, племянник англичанин, англичанину можно простить известную национальную грубость. Молодежь ничего слышать не хотела и утверждала, что не хуже всякого англичанина имеет право на гениальную невоспитанность. Одним словом, до отчаяния было жалко смотреть, как соблазнительный пример племянника испортил нравы и скромный привычки мирных горожан.
К счастью, недолго продолжался грубый, разнузданный образ жизни молодых грюнвизельцев. Зимний сезон предполагалось закончить большим концертом, в котором принимали участие не только городские музыканты, но и искусные любители Грюнвизеля. Бургомистр играл на виолончели, доктор на фаготе, аптекарь, хотя и без особого таланта, на флейте; нисколько барышень разучили романсы и все шло прекрасно. Только старый господин заметил, что недостает дуэта, а дуэт почти необходимая принадлежность всякого порядочного концерта. Такое заявление всех расстроило. Как теперь горю пособить? Дочь бургомистра пела как соловей, но где достать мужской голос? Подумывали было пригласить старого органиста: у него когда-то был чудный бас. Но старый господин заявил, что этого совсем не нужно, что у его племянника очаровательный голос. Пригласили молодого человека пропеть что-то; манеры, как всегда, были немного странны, но пение вызвало восторг. Дуэт некогда было разучивать; выбрали что-то, по уверению дяди, известное его племяннику. Настал знаменательный день концерта; грюнвизельцы приготовились восторгаться.
Старый господин, к великому сожалению своему, не мог присутствовать при триумфе племянника, так как был нездоров. Он дал бургомистру нисколько указаний относительно юноши. «Племянник мой добрый малый», — сказал он, — «но на него нападают разные странные фантазии и он начинает дурачиться; вот потому-то особенно неприятно, что я не могу присутствовать при концерте; при мне-то он сдерживается, он уже знает почему! Впрочем, надо к чести его сказать, что тут дело не в умственной, а в физической его природе, органический, так сказать, недостаток. Пожалуйста, будьте так добры, господин бургомистр, если на него нападет что нибудь такое — сядет вдруг на пюпитр, захватит контрабас или что-либо подобное — отпустите ему немного высокий галстук и даже, если он не успокоится, совсем снимите его; вы увидите, как он сразу притихнет.
Бургомистр благодарил больного за доверие и обещал сообразоваться с его указаниями.
Концертный зал был битком полон; там собрался весь городок и окрестности. Все охотники, пасторы, чиновники, помещики, все явились с семьями наслаждаться музыкою. Музыканты сыграли на славу; за ними выступил бургомистр с своею виолончелью, аптекарь с флейтою. Органист пропел басовую арию при всеобщем одобрении; немало рукоплесканий досталось и на долю доктора с его фаготом.
Первое отделение прошло благополучно; напряженно ждали второго, где выступала дочь бургомистра с молодым англичанином. Последний только что появился в блестящем наряде и сразу привлек внимание публики. Он преспокойно уселся в великолепное кресло, приготовленное для одной приезжей графини, вытянул ноги во всю длину, бесцеремонно разглядывал публику в огромный бинокль и все время играл с чудною собакою, которую привел с собою, несмотря на запрещение вводить собак в залу. Явилась графиня, для которой было приготовлено кресло, но племянник не высказал ни малейшего желания уступить ей место; знатной даме пришлось скромненько сесть на обыкновенный соломенный стул среди прочих дам. Нельзя сказать, чтоб она была довольна!
