Вот, о господин, повесть об Абнере еврее, который ничего не видал.
Кончил невольник и сел на свое место. За ним поднялся другой и начал.
Молодой англичанин
Я немец по происхождению и очень недавно в здешних странах. Я не знаю ни персидских сказок, ни занимательных рассказов о калифах и визирях. Позвольте уж мне рассказать что нибудь из воспоминаний о родине и это, может быть, вас позабавит. К сожалению, я должен оговориться, что наши рассказы не так высокоблагородны как ваши, т. е. в них говорится не о султанах и визирях или, по нашему, о королях и министрах, но о самых простых смертных, солдатах или скромных мирных гражданах.
В южной части Германии стоит городок, где я родился и воспитывался. Это городок как все городки. Посреди базарная площадь с фонтаном, сбоку маленькая, старая ратуша; вокруг площади дома́ мирового судьи и именитых купцов, да нисколько узеньких улиц, где приютились остальные граждане. Все обыватели знают друг друга, все осведомлены, что в каком доме происходит и если, например, у пастора или у бургомистра, или у доктора окажется лишнее блюдо за обедом, об этом уже всюду сообщается как о важном событии. Около полудня женщины обходят друг друга, что называется «с визитом» и за чашкою крепкого кофе с печеньем рассуждают о сем важном происшествии. В конце концов выходит, что пастор «вероятно» не по-христиански много выиграл где нибудь; что бургомистр допускает «смазыванье»; что доктор получил нисколько червонцев от аптекаря, чтоб прописывать дорогие рецепты.
Легко себе представить негодование такого благоустроенного города, когда в один прекрасный день появился в нем человек, о котором никто ничего не знал: ни откуда он, ни кто он, ни что ему надо, ни чем он живет. Бургомистр видел его паспорт — это такая бумага, которую каждый из нас должен иметь при себе.
— «Разве так беспокойно в ваших городах», — перебил один из слушателей, — «что требуется фирман султана, чтоб устрашить разбойников?»
— О, нет, господин, дело не в том; бумаги эти воров не устрашат, а просто требуются для порядка, чтоб знать с кем имеешь дело. Ну, вот бургомистр осмотрел бумаги приезжего и выразился как-то у доктора в гостях, что бумаги все в порядке, визированы от Берлина до Нашего Грюнвизеля, но что все же тут что-то кроется. Приезжий смотрел как-то подозрительно. Бургомистр пользовался большим почетом в городке; немудрено, что слава «личности подозрительной» так и осталась за незнакомцем. Образ жизни последнего действительно как бы оправдывал мнение моих сограждан. Он нанял себе за хорошую плату целый дом, стоявший к тому времени пустым, выписал целую подводу разных странных приспособлений в роде печей, очагов, больших тиглей и пр. и зажил в полнейшем одиночестве. Он даже стряпал сам и ни одна человеческая душа в его дом не входила, кроме одного старика, который закупал ему мясо, зелень и прочие припасы. Но и того пускал только на порог и сам выходил отбирать у него покупки.
Я был еще в это время мальчишкою лет десяти и живо представляю себе тот переполох, который произвело в городке его появление. Он не выходил после обеда, как все остальные, на кегельбан; не шел по вечерам в гостиницу выкурить трубочку и поболтать о политике. Напрасно приглашали его по очереди бургомистр, мировой судья, доктор, пастор то к обеду, то на чашку кофе: он вежливо, но упорно отказывался. Одни считали его за сумасшедшего, другие за жида, третьи утверждали, что это безусловно колдун. Мне исполнилось уж 18 лет, а иностранец все еще прозывался в городе «чужой господин».
Случилось однажды, что в город заехали фокусники с учеными зверями. Это такой сборный народ, у которого имеется верблюд, который кланяется, медведь, который танцует, нисколько собак, нисколько обезьян в человеческих костюмах. Все они прыгают, кривляются, делают всевозможные фокусы и выходит иногда очень забавно. Группа ходит из города в город, останавливается на площадях и перекрестках; барабан гремит, дудка свистит, получается что-то невозможное и под эту музыку звери скачут и выделывают свои штуки, а по окончании представления собирают деньги под окнами. В нашей труппе особенно выделялся орангутанг почти человеческого роста. Он прекрасно ходил на задних ногах и проделывал всякие забавные фокусы.
Такое представление шло между прочим перед домом «чужого господина». При первых звуках барабана, за одним из потускневших от времени окон появилась недовольная старческая физиономия; но мало-помалу лицо прояснилось и скоро, ко всеобщему удивлению, голова незнакомца показалась из окна: он от души смеялся над проделками орангутанга! Да, он даже дал за представление такую крупную монету, что весь город об этом заговорил.
На следующий день зверинец покинул город. На верблюде были привешены корзины, где сидели собаки и мелкие обезьяны, а погонщик и орангутанг шли пешком за повозкою. Несколько часов после их отъезда старый незнакомец послал на почту за каретою, чем привел в неописуемое удивление почтмейстера, и в тот же вечер выехал из города. Все злились, что никому не было известно, куда? Когда он вернулся, ночь уже наступила. В карете сидел еще кто-то с огромною шапкою, надвинутою на глаза, и шелковым платком вкруг рта и ушей. Караульный у ворот счел нужным осведомиться насчет второго господина и потребовать его паспорт; но он ответил крайне грубо, пробормотав что-то на непонятном языке.
— «Это мой племянник», — сказал приветливо «чужой господин» привратнику, опуская ему в руку несколько монет. — «Он еще плохо понимает по немецки. Он просто ругнулся на своем наречии, что нас долго задерживают».
— Если это племянник вашей милости, — отвечал с поклоном привратник, — он может и без паспорта проехать. Ведь он, верно, у вас остановится?
— О, конечно! и пробудет довольно долго. — Привратник беспрепятственно пропустил карету и дядя с племянником въехали в городок. Бургомистр и весь город негодовали на привратника. Ведь мог бы он хоть запомнить нисколько слов из того, что говорил племянник. По ним можно было бы сообразить к какой национальности принадлежат и он, и дядя. Но привратник мог только объяснить, что это ни по французски, ни по итальянски, а скорее по английски; что молодой человек буркнул нечто вроде «Goddam!» Так выпутался из затруднения привратник и по всему городку заговорили о молодом англичанине.
Оказалось, что молодой англичанин был столь же невидим как дядя: но разговоров о нем в городе было немало. Да и как было не говорить? Прежде дом старого чудака был нем как могила, теперь нередко оттуда неслись такие неистовые крики, такой страшный гам, что испуганные обыватели толпами сбегались к дому и без стыда заглядывали в окна. Видели, как молодой англичанин в красном фраке и зеленых брюках, со всклокоченными волосами и разъяренным лицом, с невероятною быстротою мелькал перед окнами, а дядя его в красном халате и хлыстом в руке бегал за ним по комнатам, часто промахивался, но иногда и попадал, судя по жалобным крикам племянника. Женщины города прониклись таким состраданием к несчастному юноше, что убедили бургомистра вмешаться в дело. Тот написал «чужому господину» записку, где в довольно резких выражениях упрекал его в истязании племянника и грозил взять юношу под свое особое покровительство.
Каково же было удивление бургомистра, когда, в ответь на его записку, явился к нему сам «чужой господин», в первый раз после десятилетнего пребывания в городе! Старик очень извинялся, что потревожил общество грубым обращением с племянником, но что он вынужден так поступать по просьбе родителей юноши; что племянник умный и милый молодой человек, но туго усваивает языки. А, между тем, так необходимо обучить его немецкому, чтоб иметь возможность со временем представить его приятному обществу Грюнвизеля. Что поделаешь? Иногда только силою заставишь его внимательнее относиться к делу! Бургомистр вполне согласился с доводами любезного старичка, а вечером все в пивной знали, что «чужой господин» самый милый и образованный человек; жаль только, что не приходится видеть его в обществе. «Но, терпение, господа», — закончил бургомистр, — «как только племянник научится немецкому языку, оба появятся на наших собраниях».
