Стража невольно отступила. Султан, вне себя от гнева, крикнул немедленно связать безумного. «Я один имею право приказывать», — властно прозвучал его голос. — «Тут судить приходится не по бабьим снам, а на основании верных признаков. Вот (он указал на Лабакана) мой сын; он принес мне условный знак друга моего, Эльфи, его кинжал».

— «Он украл его», — кричал Омар, — «он вероломно злоупотребил моим доверием!» Но султан был глух к мольбам сына; он слишком привык во всем руководиться собственным приговором; несчастного Омара силою поволокли из зала. Султан же удалился с Лабаканом в собственные покои, негодуя на султаншу, свою супругу, с которою до того прожил двадцать пять лет в полном мире и согласии.

Султанша была сильно расстроена всем случившимся; она ни минуты не сомневалась в том, что именно Омар был ее сыном; вещие сны не даром столько раз указывали на него. Каким путем мог обманщик так быстро овладеть сердцем султана, оставалось для нее тайною.

Когда она немного успокоилась, она стала выискивать средство убедить супруга в роковой ошибка. Дело было нелегкое. Мнимый принц представил султану кинжал друга, условленный знак, и, как ей доложили, так много знал от него самого о прежней жизни Омара, что превосходно играл свою роль.

Она потребовала к себе тех, кто сопровождал султана к колонне Эль-Серуджа, подробно расспросила их, а затем созвала на совет самых преданных невольниц. Много было предложено и отвергнуто средств, наконец, одна старая черкешенка сказала: «Насколько я поняла, всемилостивейшая повелительница, тот, кто подал кинжал, назвал того, кого ты считаешь своим сыном, Лабаканом, сумасшедшим портным из Александрии?»

— Вот именно, но что из этого?

— «А что, если обманщик дал принцу свое собственное имя? и, если так, нетрудно уличить преступника. Позвольте тайно сообщить вам средство».

Невольница что-то долго шептала на ухо своей повелительнице, а, немедленно затем, султанша собралась и велела доложить о себе султану.

Султанша была очень умная женщина и прекрасно знала слабые стороны супруга, причем умела пользоваться ими. Она сделала вид, что уступает ему и готова признать сына, но только просит небольшой милости. Султан уже раскаивался в вспышке против любимой супруги и готов был на все, чтоб доставить ей удовольствие. «Мне бы хотелось испытать искусство и того и другого», — мягко заговорила султанша. — «Другая заставила бы их скакать верхом, фехтовать, метать копья, но ведь это всякий сумеет. Нет, мне хочется такое задать, чтоб они немного головы себе поломали. Пусть каждый из них сошьет мне по халату и по паре шаровар: мы тогда увидим, у кого лучше выйдет!»

Султан захохотал: «Вот так умно придумала. Чтоб мой сын соперничал с твоим сумасшедшим портным в шитье кафтанов? Ну, уж этому не бывать».

Султанша напомнила, что он заранее обещал исполнить ее просьбу. Султан никогда не изменял раз данного слова и потому, скрипя сердце, согласился, но поклялся, что как бы хорошо ни сшил кафтана сумасшедший портной, он никогда не признает его своим сыном.

Султан сам пошел к мнимому принцу и просил его снизойти к капризу матери, которой непременно хочется иметь кафтан, сшитый его рукою. У Лабакана сердце прыгало от радости: уж коли за этим дело стало, подумал он, порадую я строптивую султаншу.

Отвели две комнаты; одну для принца, другую для портного; дали им каждому по достаточному куску шелковой материи, ножницы, ниток, иголки и предоставили им наедине изощряться в искусстве.

Султан с любопытством ждал, какой кафтан смастерить его сын, а у султанши тоже неспокойно билось сердце: а вдруг ее хитрость не удастся.

Обоим дали два дня на работу; на третий день султан призвал супругу и послал за обоими соперниками и их изделиями.

Лабакан с торжеством взглянул на султаншу и развернул перед пораженным султаном великолепно сшитый кафтан! «Посмотри, отец», — сказал он, — «посмотри, глубокоуважаемая матушка, разве это не произведете искусства? Да бьюсь об заклад с любым придворным портным, что он лучше не сделает».

Султанша улыбнулась и обратилась к Омару: «А ты что сработал, сын мой?» Тот с досадою бросил на пол материю и ножницы. «Меня учили владеть мечом и управлять конем; я за шестьдесят шагов попаду в цель копьем, ну, а игла не по моим рукам. Да это было бы и недостойно воспитанника Эльфи Бея, повелителя Каира».

— «Истинный сын господина моего!» — воскликнула султанша. — «Ах, когда же дозволят мне обнять тебя, назвать открыто своим сыном! Прости, супруг и повелитель», — добавила она, обращаясь к султану. — «Я должна была прибегнуть к хитрости, чтоб убедить тебя. Неужели и теперь ты не уверен, где принц и где портной? Признаю, кафтан вашего любезного сына сшит великолепно; мне так и хочется спросить, у кого он учился?»

Султан сидел, задумавшись; он смотрел, то на супругу, то на Лабакана. Последний тщетно старался побороть свое смущение и отчаяние, что так глупо предал себя. «Вздор, все это не доказательство», — сказал, наконец, султан. — «Хвала Аллаху, я уж знаю средство узнать правду».

С этими словами он вышел, сел на коня и поскакал в лес, лежаний недалеко от города. Там, по преданию, жила одна благодетельная фея; она часто в тяжелые минуты помогала своим советом повелителям этой страны; туда спешил султан.

В глубине леса была полянка, окруженная кедрами. Там жила фея. Нога смертного редко заходила туда: все как-то боялись уединенной местности и этот страх передавался от отца к сыну.

Султан сошел с коня, вышел на средину полянки и проговорил громким голосом: «Если правда, что ты милостивым советом не раз спасала моих предков, явись мне, благодетельная Адользаида, не отвергни мольбы недостойного потомка, дай совет там, где бессилен человеческий разум».

Не успел он проговорить последних слов, как один из кедров раздался и в отверстии показалась закутанная в белое покрывало женщина. «Я знаю, зачем ты здесь, султан Саауд. Желание твое честно и я готова помочь тебе. Возьми эти две шкатулки. Пусть те двое, что называют себя твоими сыновьями, выбирают. Я знаю, что настоящий выберет подобающее». Так говорила таинственная незнакомка и подала султану две шкатулки из слоновой кости, богато выложенные золотом и жемчугами; на крышке, которую тщетно пытался открыть султан, стояли надписи, выведенные бриллиантами.

По пути домой султан все время ломал себе голову, что бы могло быть в ящичках? В них не было замков, а, между тем, они не открывались да и надпись ничего не объясняла. На одном стояло: «Честь и Слава», на другом: «Счастье и Изобилие». Султан подумал про себя, что обе надписи настолько соблазнительны, что даже он затруднился бы выбором.

По приезде он тотчас же призвал к себе султаншу, сообщил ей слова феи, и у султанши вспыхнула надежда, что тот, к кому влекло ее сердце, сумеет выбрать ту шкатулку, где кроется доказательство его царского происхождения.

Принесли два стола, поставили их перед троном султана; султан собственноручно положил на них шкатулки, затем взошел на трон и кивнул невольнику открыть двери зала. Оттуда хлынул целый поток блестящих басс и эмиров государства; они заняли места на роскошных подушках вдоль стен.

Когда все успокоилось, султан второй раз махнул рукою и ввели Лабакана. Он гордо прошел через залу, преклонился перед троном и спросил: «Что прикажет отец мой и повелитель?»

— «Сын мой», — заговорил султан, — «возникли сомнения насчет законности твоих прав на это имя. Один из этих ящичков содержит доказательства твоего истинного происхождения; выбирай со спокойным сердцем. Я не сомневаюсь, что ты выберешь настоящее!»

Лабакан выпрямился и подошел к шкатулкам; он долго разглядывал их, наконец, сказал: «Отец и милостивый повелитель! Что может быть выше счастья быть твоим сыном? Что может быть благороднее изобилия твоей милости? Я выбираю «Счастье и Изобилие». — «Мы узнаем потом, так ли ты выбрал, а пока садись рядом с бассою Медины», — сказал султан и снова махнул невольнику.