На следующий день я несколько обнадеженный вступал в зал. На столе лежало нисколько писем. Старик сенатор спросил, моя ли это рука. Я взглянул и увидел, что почерк тот же, как на тех двух записках, что я получил. Я заявил это сенатору, но никто не принял этого во внимание. Все решили, что письма написаны мною, так как, по их мнению, подпись очевидно стояла моя: письма были подписаны 3., начальною буквою моего имени. В письмах угрожали покойной и предостерегали от предполагаемого брака.

Губернатор успел всех настроить враждебно против моей особы. Ко мне относились как-то недоверчивее и строже, чем накануне. Напрасно ссылался я на свои бумаги, мне отвечали, что все обыскали и ничего не нашли. Тут у меня вся надежда пропала, а когда на третий день я явился в зал суда, мне прочли приговор: обвиненный в преднамеренном убийстве, я был присужден к смерти. Так вот до чего дело дошло! Вдали от всего, что только сердцу было мило, вдали от родины, я погибал невинно в полном цвете сил.

Вечером того ужасного дня я сидел в своей одинокой тюрьме и готовился к смерти, как вдруг открылась дверь и вошел человек. Он долго молча разглядывал меня. «Так это ты, Зулейко?» — спросил он. Я сначала не узнал его при слабом свете тюремной лампы, но звук его голоса пробудил старые воспоминания. То был Валетти, один из немногих друзей моих в бытность мою в Париже. Он сказал, что случайно попал во Флоренцию, что отец его здесь всеми уважаемый человек, что он услышал обо мне и пришел лично расспросить меня обо всем. Я ему все рассказал. Рассказ произвел на него сильное впечатление. Он умолял меня ничего не скрывать. Я клялся, что говорю истинную правду и что никакой вины за собою не знаю, кроме той, что, ослепленный блеском золота, не понял насколько неправдоподобен рассказ незнакомца. «Так ты раньше не был знаком с Бианкою?» Я поклялся, что даже никогда не видел ее. Валетти сообщил мне, что во всем этом деле какая-то тайна, что губернатор как-то особенно торопил приговор; в городе же прошел слух, что я раньше был знаком с Бианкою и убил ее из мести. Я согласился, что все это очень подходит к Красному плащу, но что, к сожалению, я ничем не могу доказать его участия в этом деле. Валетти со слезами обнял меня и обещал сделать все, чтоб хоть жизнь мою спасти. Двое суток я томился в неизвестности, наконец, он явился. «Несу тебе утешение, хотя и горестное. Ты останешься жив и свободен, но лишишься руки». Я с чувством благодарил друга. Он сказал, что губернатор был неумолим и ни за что не соглашался на пересмотр дела. Чтоб не казаться несправедливым он дал согласие лишь на одно: если в книгах истории Флоренции найдется подходящий случай, пусть назначат мне наказание такое же, как там присуждено. Валетти вдвоем с отцом двое суток рылись в старинных книгах и, наконец, напали на случай подобный моему. Там приговор гласил: отрубить левую руку, лишить имущества и навеки изгнать из страны. Такова будет и моя участь. Не стану описывать вам тяжелого часа, когда я, стоя на лобном месте, положил руку на плаху и жгучая струя собственной крови обагрила меня!

Валетти увел меня к себе, ухаживал за мною, пока я не поправился, дал мне денег на дорогу и проводил из города. Я уехал из Флоренции в Сицилию, а оттуда с первым же пароходом в Константинополь. По приезде я попросил друга, с которым всегда вел свои дела, дать мне временный приют в своем доме. Тот очень удивился и спросил, почему я не хочу жить в своем собственном доме; ведь я должен знать, что какой-то чужеземец приобрел на мое имя дом в греческом квартале и заявил соседям, что я скоро сам приеду жить в нем. Я тотчас же пошел туда с моим другом; все старые знакомые радостно приветствовали меня, а один старый купец передал мне письмо, оставленное незнакомцем.

Я прочел.

«Зулейко! Две руки готовы непрерывно работать на тебя, чтобы ты не чувствовал потери одной. Дом и все, что в нем — твое и ежегодно ты будешь получать достаточно, чтоб считаться богачом среди своих. Постарайся простить тому, кто несчастнее тебя».

Я понял, кто это писал, а купец еще добавил, что господин этот по-видимому франк и что на нем был красный плащ. Тут я должен был сознаться, что мой незнакомец все же не лишен был некоторого благородства. В новом доме ни в чем не было недостатка, а товары в лавке оказались лучше, чем когда либо у меня были. С тех пор прошло десять лет. От времени до времени я предпринимаю торговые путешествия, но больше по привычке, чем по необходимости; той же страны, где меня постигло несчастье, я больше не видал. Каждый год я получаю по тысяче золотых; меня, конечно, радует такое благородство со стороны того несчастного, но не выкупить ему печали души моей и вечно стоит перед моими глазами ужасное видение зарезанной Бианки.

* * *

Зулейко кончил рассказ. Все с волнением слушали его, особенно незнакомец. Он несколько раз глубоко вздыхал, а Мулею показалось даже, что у него блеснули слезы на глазах. Долгое время обсуждали происшествие. «И вы ненавидите того человека, что так коварно лишил вас руки и даже жизнь вашу подвергнул опасности?» — спросил Селим.

— «Не скрою, были часы в моей жизни, когда я горько жаловался на него Богу, когда я не мог простить ему, что он отравил мне жизнь и оставил вечное бремя на моей совести. Но потом я нашел утешение в вере своих предков, а вера наша повелевает любить своих врагов. К тому же он несчастнее меня».

— «Вы благородный человек!» — воскликнул незнакомец и с чувством пожал руку греку.

Тут прервал их начальник охраны. Он с озабоченным видом вошел в палатку и советовал не ложиться отдыхать, так как в этой местности очень часто бывают нападения на караваны и караульным даже показалось, что вдали приближаются всадники.

Купцы встревожились; Селим Барух крайне удивился их тревоге; караван по его мнению был так хорошо вооружен, что нечего было бояться толпы хищников-кочевников.

— «Да, конечно, если б только в них было дело», — возразил начальник охраны. — «Но беда в том, что тут снова появилась шайка известного Орбазана и уж с ним надо быть настороже».

Незнакомец спросил, кто такой этот Орбазан, и Ахмет, старый купец отвечал: «Разные слухи ходят в народе про этого удивительного человека. Одни считают его за какое-то сверхъестественное существо, так как он иногда один борется с пятью или шестью людьми, другие говорят, что это какой-то отважный франк, которого несчастье загнало в нашу страну; одно лишь верно, что это отчаянный вор и разбойник».

— «Ну, этого нельзя утверждать», — возразил Лезза, один из купцов. — «Он разбойник, положим, но человек благородный!, и он это доказал с моим братом. Я потом расскажу вам. Он все свое племя держит в строгом порядке и пока он скитается по пустыне, ни одно другое племя не смеет на глаза показаться. Да он и не грабит как другие, а просто берет известную дань с караванов и, кто ему добровольно заплатит, тот может спокойно продолжать путь, так как Орбазан — повелитель пустыни».

Купцы продолжали разговаривать между собою, но караульные не могли успокоиться. Вдали действительно появилась довольно значительная шайка вооруженных людей. Они ехали прямым путем на лагерь. Один из караульных пришел предупредить друзей, что надо ждать нападения. Купцы стали совещаться, идти ли им навстречу или ждать нападения. Ахмет и двое старших советовали ждать, но Зулейко и Мулей были того мнения, что лучше предупредить их. Они звали с собою незнакомца, но тот спокойно вынул из-за пояса небольшой голубой платок с красными звездами, привязал его к копью и велел невольнику выставить копье на верху палатки. Он головою ручался, что всадники спокойно удалятся, как только увидят платок. Мулей не особенно этому верил, но невольник беспрекословно водрузил копье на палатку. Тем временем все уже выстроились в боевом порядке и ждали всадников. Но те, по-видимому, заметили знак, мгновенно переменили направление и широкою дугою повернули в сторону.