Нам теперь известно, что в результате варварских бомбардировок, обстрелов и боёв в Сталинграде было уничтожено 41 685 домов, из всего довоенного жилого фонда уцелело менее 10% зданий, так что людям, в большинстве своём, пришлось жить в руинах, в каких-то времянках, в землянках и блиндажах. Восстановительные работы в городе были начаты буквально сразу по окончании боёв, однако – нет смысла объяснять почему – в первую очередь вновь отстраивались промышленные предприятия, дававшие продукцию для фронта.
На руинах Сталинградского вокзала поезд остановился вечером. Вряд ли тогда ребята выходили из вагона, как это делается на больших остановках, чтобы хотя бы походить по перрону или даже выглянуть на привокзальную площадь с целью размяться и подышать свежим воздухом: не те совсем были условия, так что город, вернее его руины, Юра видел только из окна. Обгорелые «коробки» домов, стены, иссечённые снарядами, осколками и пулями, чёрные печные трубы на месте сгоревших «деревяшек», мёртвые стволы деревьев… Картина была жуткая – впору отвернуться, забиться куда-нибудь в уголок своего плацкартного отсека и ничего этого не видеть, но мальчик жадно смотрел в окно, тогда как в душе его происходило нечто, ему самому непонятное, словно откуда-то свыше пришло к нему то, что именуется откровением. Он вдруг подумал о том, как же могут люди – самые обыкновенные, такие как он, – жить в этом уничтоженном врагом городе, на этих развалинах, посреди руин. Когда же у них снова будут настоящие дома, когда ребятишки будут играть в зелёных дворах, а взрослые люди ходить по широким, залитым солнцем улицам?
«Мама! – заявил он. – Когда я вырасту совсем большим, выучусь, я выстрою на этом месте прекрасный город, который будет самым красивым городом на всём белом свете!» Наверное, мама погладила его по головке и улыбнулась фантазии своего старшего сына. Как много самых разных желаний возникает в детстве, какие только планы в ту пору ни строятся! Мария Фёдоровна никак не могла подумать, что именно в этот момент определилась Юрина судьба. Конечно же, это не было просто внезапным озарением на пустом месте, и сам Юрий Анатольевич потом объяснял так: «Эта мечта возникла не сама по себе. Про некоторых говорят, что они “рождаются в рубашке”, а я, наверное, родился с карандашом в руке. Сколько я себя помню, я всё время рисовал, рисовал, рисовал…»
И, как мы говорили, второй эпизод, врезавшийся в память, совсем иного плана. Совершенно потрясающее впечатление произвело на него огородное пугало, стоявшее посреди двора у дома в какой-то маленькой деревушке. Поезд шёл достаточно медленно, так что даже в сгущающихся сумерках Юра всё успел рассмотреть: две палки, перевязанные крест-накрест, как у всякого обыкновенного чучела, лохмотья рубашки (в ту пору в деревнях, да и не только, любую одежонку занашивали до дыр, пока не развалится), а вертикальный шест увенчивал оскаленный человеческий череп.
…В интервью, записанном журналистами телеканала «Россия–1» (впрочем, это интервью скорее даже можно назвать его рассказом или монологом, потому как вопросов там задавался минимум), Шевченко вспоминал: «Вы представляете, какая это жуткая была ситуация?! Я смотрю и думаю: “Наверняка в этом доме живет баба Яга!” – такая вот страшная сказка представилась! А вокруг – чёрная, вся выжженная степь…»
Картина этого полнейшего пренебрежения к человеческому естеству – скорее даже, абсолютного равнодушия – настолько запала в его сознание, что впоследствии, когда имя Юрия Анатольевича было рассекречено и его приглашали выступать в различных аудиториях, он нередко вспоминал эту поразившую его в детстве картину… Ещё он говорил коллегам, что не раз, на протяжении долгого времени, пытался по памяти зарисовать этот эпизод – да всё как-то не получалось, почему-то не выходило. Потом, под настроение, он рвал эти рисунки и выбрасывал. Что удивительно, некоторые из них сами исчезали каким-то таинственным образом. В конце концов Шевченко просто заставил себя больше этого не делать – зачем бередить душу?
Обращаясь к современной западной терминологии, Юрия Анатольевича, вне всякого сомнения, можно назвать «супершпионом» (естественно, для нас он – разведчик высочайшего класса), но вот в душе у него жила такая боль, врезалась в неё подобная картина, и не давала ему покоя… А можно ли представить западного супершпиона, которого волновало бы нечто подобное? Про классического агента 007, Джеймса Бонда, мы не говорим: он является литературным персонажем, ему можно приписать чего угодно, а вот из числа реальных разведчиков, которых, понятно, не так много мы и знаем, – кто? Явно ведь, что не Аллен Даллес[6] и, к примеру, не Эли Коэн[7], наречённый «израильским Джеймсом Бондом». Пожалуй, по роду своей профессии полковнику Шевченко пришлось пройти не меньше разного рода испытаний, нежели им, и не единожды он, как в той песне, оказывался «в краю наползающей тьмы, за гранью смертельного круга», но не очерствел душой…
Хотя вполне возможно, что здесь сыграла свою роль вторая, скажем так, ипостась Юрия Шевченко – не разведчика, а художника, и ему не давали покоя обнажённые нервы творческого человека.
Вскоре по возвращении сына в Москву папа подарил Юре коробку цветных карандашей и целых два альбома для рисования. Современному ребёнку не понять, что это был драгоценный, воистину королевский подарок! Ведь в той послевоенной, разрушенной стране найти такую роскошь было просто немыслимо. Можно понять, что Анатолий Александрович очень любил сына, если безошибочно определил, что именно это ему и нужно, и смог достать. (Что ж делать, тогда гораздо чаще говорили не «купил», но «достал», зато и вещи ценились по-настоящему, и, главное, у детей были любимые игрушки, а не просто куча всего, особых эмоций не вызывающая.) С тех пор Юрий, что называется, не выпускал карандаша из рук – до самых своих последних дней.
Дни шли своей чередой, и не было в его жизни ничего необыкновенного или просто особенного. 1 сентября 1946 года Юрий Шевченко отправился «первый раз в первый класс» – в 378-ю мужскую среднюю школу всё в тех же Сокольниках, на улице Стромынке. Здания этой школы, выстроенной в 1930-х годах, давно уже нет, а если бы оно сохранилось, то на нём, вне всякого сомнения, была бы установлена мемориальная доска, что здесь когда-то учился замечательный артист Валентин Иосифович Гафт. Он был на четыре года старше Юрия, так что знакомы они не были. Хотя явно Шевченко смотрел спектакли школьной художественной самодеятельности, где будущему народному артисту РСФСР поручались исключительно женские роли – потому, наверное, что для этого действительно был нужен талант, а без него получался бы просто парень в юбке. Школа-то была мужская, потому и приходилось обходиться без «актрис», как в знаменитом японском театре кабуки.
Как известно, «школьные годы чудесные», но также хорошо известно, что рассказывать о них особенно-то и нечего: в общем, всё у всех примерно одинаково. Пожалуй, самым ярким эпизодом из периода начальной школы у Юры стало прощание с первой учительницей (Голубева была её фамилия), которая напоследок спросила у ребят, кто кем хочет стать. Ответы не отличались разнообразием: моряком, танкистом, лётчиком, сапёром… «Юрочка, а кем ты-то хочешь стать?» – спросила учительница, когда дошла до него очередь. Шевченко уверенно отвечал, что не только хочет, но и обязательно станет архитектором. В классе воцарилась недоуменная тишина. Примерно половина ребят вообще не знала, что это такое, а для всех прочих профессия представлялась какой-то слишком мирной, совсем не романтичной и в общем-то даже и не мужской какой-то. Юра же твёрдо заявил, что он будет строить красивые дома и прекрасные дворцы, которые будут радовать советских людей. Что ж, сознательный и твёрдый выбор вызывает уважение окружающих. Одноклассники его поняли.
А дальше – почти всё, как у всех других ребят. Главным занятием после школы здесь был футбол, потому как парк «Сокольники» казался для этого идеальным местом: это вам не узкие Арбатские переулки и дворы в центре Москвы. Но притом Юра ещё и, можно так говорить, занимался живописью: рисовал портреты, натюрморты, композиции, так что к 7-му классу у него уже накопилась изрядная подборка. Счастье великое, что папа Толя действительно интересовался делами своего сына, а не так, как часто случается: подарили тебе карандаши и альбом (сегодня, допустим, компьютер), вот и занимайся, а мне не мешай. Случается, что хороший подарок нередко дарится лишь для того, чтобы отвязаться от ребёнка.
