– 3 апреля Гитлер утвердил план «Вайс» – нападение на Польшу, которое было бы «возможно в любое время, начиная с 1 сентября 1939 года»;
– 11 мая японские войска начал наступление на Монголию.
Кипела Европа, бурлила Азия. Не нужно верить сказкам, что в этих условиях руководство Советского Союза, убаюканное лживыми заверениями Гитлера, сохраняло поразительное спокойствие. Конечно же нет. 18 марта оно предложило немедленно созвать конференцию Великобритании, Франции, СССР, Турции, Польши и Румынии – то есть тех государств, которые были наиболее заинтересованы в предотвращении агрессии. Конференцию не созвали. Тогда 17 апреля СССР предложил Великобритании и Франции заключить трёхсторонний договор о взаимопомощи в случае агрессии. Не заключили.
Сэр Уинстон Черчилль[4], в ту пору просто член Британского парламента, выступая 19 мая в Палате общин, заявил:
Я никак не могу понять – каковы возражения против заключения соглашения с Россией… Предложения, выдвинутые русским правительством, несомненно, имеют в виду тройственный союз между Англией, Францией и Россией. Такой союз мог бы распространить свои преимущества на другие страны, если они их пожелают и когда они выразят такое желание. Единственная цель союза – оказать сопротивление дальнейшим актам агрессии и защитить жертвы агрессии. Я не вижу, что в этом предосудительного. Что плохого в этом простом предложении? Говорят: «Можно ли доверять русскому Советскому правительству?» Думаю, что в Москве говорят: «Можем ли мы доверять Чемберлену[5]?» Мы можем сказать, я надеюсь, что на оба эти вопроса следует ответить утвердительно. Я искренне надеюсь на это1.
Взаимопонимания не было, а потому повторное советское предложение на ту же тему прозвучало 2 июня – и опять безрезультатно. А 1 сентября всё того же 1939 года нападением гитлеровской Германии на Польшу начнётся Вторая мировая война.
…Уже потом, много лет спустя, Юрий Шевченко на своём личном опыте убедится в том, что взаимопонимание и, главное, подлинное доверие между государствами обеспечивает разведка. Доступ к тщательно скрываемым тайнам другого государства позволяет иметь представление о его реальной, а не только декларируемой политике. Что ж, на Руси издавна говорилось: «Доверяй, но проверяй».
Между тем тогда, в 1939-м, тщетно пытаясь расшевелить потенциальных союзников, советское руководство прекрасно помнило завет основателя рабоче-крестьянского государства: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться». Поэтому страна активно готовилась к грядущей войне. Так, 16 июня Комитет обороны при СНК СССР принял постановление о создании в течение 1939–1940 годов нового скоростного самолёта-истребителя, вскоре получившего наименование Як–1; 29 июля правительство приняло решение о создании авиационного Опытно-конструкторского бюро под руководством Павла Осиповича Сухого.
Анатолий Александрович Шевченко, авиационный инженер и штурман по первому своему образованию, работал тогда в КБ Сергея Владимировича Ильюшина, выпускавшем те самые самолёты ДБ–3, дальние бомбардировщики, которые уже летом 1941 года будут бомбить Берлин, а также, в числе прочих крылатых машин, – легендарный штурмовик Ил–2, именуемый нашими бойцами «летающим танком», а гитлеровцами – «чёрной смертью».
Кстати, авиационным инженером был и Василий Иванович Чернобровкин – отец (на то время – будущий!) Галины (будущей – опять-таки!), супруги Юрия Шевченко. Однако Анатолий Александрович и Василий Иванович работали на разных предприятиях, и если и были знакомы, то только шапочно…
Мария Фёдоровна (девичья фамилия – Новикова), Юрина мама, была по образованию ихтиологом, трудилась в Наркомате рыбной промышленности. Поэтому, очевидно, когда началась Великая Отечественная война, она была эвакуирована в Астрахань, крупный промышленный центр, город, расположенный в верхней части дельты реки Волги. Астраханская рыба славилась по всей России, вот только сама Астрахань местом для эвакуации была не самым удачным. Летом 1942 года, когда разгоралось Сталинградское сражение, враг подходил к городу на полтораста километров, а то и ближе – сплошной линии фронта в калмыцких степях не существовало, самолёты гитлеровских люфтваффе бомбили суда на Волге – несколько бомб упало и на город… В общем, понятно, что Марии Фёдоровне с двумя маленькими детьми – в 1941-м родился Сашенька – приходилось очень тяжело.
Анатолий Александрович же всю войну провёл в Москве, занимаясь военной приёмкой самолётов, построенных на авиационных заводах для фронта. Семья, что называется, воссоединилась только в 1943-м, когда Мария Фёдоровна с мальчиками возвратилась в Москву. Нет смысла говорить о том, что из этого периода своей жизни Юрий Анатольевич совсем ничего не помнил – по малолетству.
Перечислять какие-то последующие, уже сохранившиеся его детские воспоминания сложно, да и не имеет никакого смысла. Достаточно всего одного случая, определившего, как оказалось, дальнейшую судьбу Юрия.
В сентябре 1946 года семилетний Юра должен был пойти в школу, а перед тем, летом, Мария Фёдоровна повезла обоих своих сыновей к бабушке на Кубань, в станицу Платнировскую… Подобное дальнее путешествие в уже сознательном детском возрасте оставило тогда массу впечатлений, которые, разумеется, растерялись, позабылись с годами. Все – кроме двух моментов… Или как ещё можно назвать два не только совершенно разных, но и абсолютно разновеликих, скажем так, эпизода?
Ехали долго, кружным путём, потому что железнодорожная сеть на европейской территории России была разрушена основательно. Таким образом, путь проходил через Сталинградскую область и сам Сталинград – по тем самым местам, где чуть более трёх лет тому назад, с 17 июля 1942 по 2 февраля 1943 года, происходила грандиозная битва… Жуткие, безобразные следы её были видны повсюду: выжженная чёрная степь (по цвету казалось, что она залита сырой нефтью), изрытая окопами, избитая воронками от разрывов артиллерийских снарядов и авиационных бомб… Из окна вагона было прекрасно видно, что вся земля вокруг была буквально покрыта ржавеющим металлом: в огромном количестве касками, красноармейскими и немецкими – целёхонькими, пробитыми, сплющенными под гусеницами танков; снарядными гильзами и россыпью гильз от стрелкового оружия самых разных калибров, коробками от пулемётных лент для «Максима», дисков для ручного пулемёта Дегтярёва и автоматов Шпагина, контейнерами от немецких противогазов и миномётных мин, какими-то листами железа, а также, нередко, человеческими костями…
Конечно, постепенно здесь наводился порядок: прежде всего сразу же, разумеется, прошли похоронные команды, собравшие тела павших, и было, разумеется, собрано стрелковое оружие. Подбитая, сгоревшая техника, как гитлеровская, так и наша: танки, самоходки, артиллерийские орудия, миномёты, автомашины и тягачи, остатки самолётов – свозились вместе и складывались в огромные пирамиды, подобные терриконам, отвалам пустых пород, выбираемых из шахт. Но совсем не эти горы разбитой техники поразили воображение мальчика, а руины некогда прекрасного города Сталинграда. До войны это был не просто крупный промышленный центр с полумиллионным населением. Так как это был город, носивший имя товарища Сталина, напрямую связанный с ним в годы Гражданской войны (кто же ещё руководил обороной Царицына?), то советскому руководству хотелось, чтобы он этому имени соответствовал. По грандиозным планам, которые в Советском Союзе в общем-то выполнялись, из Сталинграда думалось сделать «город будущего». Было решено, говоря словами великого пролетарского поэта, сказанными, правда, по несколько иному географическому поводу, что «здесь будет город-сад». И ведь действительно, в те далёкие уже времена, не ведая грядущих принципов «точечной застройки», города-сады у нас в стране возводили. Впрочем, немало создавалось и разного рода унылых безликих «поселений» при «градообразующих предприятиях», в интересах этих самых предприятий – точнее, в целях интенсификации развития экономики…
