– Я заметила, что Федерико сделал эпиляцию воском. Есть ли медицинские показания?

– Нет. Несмотря ни на что, он оставался очень… тщеславным. Он ненавидел волосы на теле. Это может показаться мелочью, но он всегда стремился быть… безупречным.

Полицейскому действительно будет трудно сопереживать этому миру.

«Где его родители?» — спрашивает он, возвращаясь к объективным фактам.

– В Вальпараисо, Чили. Федерико приехал с братом четыре года назад учиться во Францию. Родители ежемесячно присылают им деньги. Эмилио живёт в однокомнатной квартире на улице Бучи. Он парикмахер. Федерико учится в старшей школе. Вернее, учился в школе Жан-де-ла-Фонтен, недалеко от Порт-Молитор.

– Имеют ли они статус политического беженца?

– Вовсе нет. Их родители близки к власти.

– Кто его заразил этой болезнью, этим иммунодефицитом?

– Этого узнать невозможно. Повторяю: у Федерико было много партнёров.

– То есть он сам мог заразить других мужчин?

– В этом нет никаких сомнений.

Возможный сценарий: месть. Заражённый любовник решает наказать его в ответ? Нет! Полицейский не верит. Слишком рано.

«Были ли у Федерико враги?» — спрашивает он, чтобы избавиться от банальных вопросов.

Сегюр улыбается.

– Нет. Он жил ради любви и благодаря любви.

– Любовь может стать жестокой.

Федерико был невосприимчив к подобным извращениям. Его любовниц предупредили: одна-две ночи, не больше – это его максимум. С ним невозможно было построить прочные отношения. К тому же, вы видели тело. Ни один здравомыслящий человек, даже в состоянии аффекта, не способен на такое насилие.

Полицейский соглашается: это что-то из ряда вон выходящее.

– У него дома нашли пачки денег, административные документы, письма, документы, вероятно, конфиденциальные. Как вы думаете, откуда они взялись?

– Думаю, из дома ее любовников.

– Он их украл?

– У Федерико было… своеобразное чувство честности.

– Объяснитесь.

– Он не был настоящим вором, нет, скорее мелким воришкой.

– Убийца что-то искал. Есть идеи, что это могло быть?

Федерико никогда не рассказывал мне о своих делах. Возможно, есть какой-то компрометирующий документ, не знаю. Но даже это не кажется достаточным основанием, чтобы его разоблачить.

– У него были сообщники?

– Думаю… Ну, у него была очень близкая подруга. Молодая женщина аргентинского происхождения. Возможно, они вместе участвовали в какой-то афере.

У Свифта теллурическое видение полицейского расследования. Он всегда действует подобно лозоходцу, вооружённому деревянными вилами. Он чувствует близость важных элементов – источника кристально чистой информации. Вот мы и…

«Как ее зовут?» — спросил он, доставая блокнот.

– Хайди Беккер.

– Это имя не очень-то похоже на аргентинское.

– В Аргентине проживает большое количество немецких иммигрантов.

– Она дочь нацистов?

Доктор смотрит на полицейского со снисходительностью, слегка оттененной презрением.

– Вы не боитесь предвзятых мнений, инспектор. Немецкая иммиграция существовала ещё до нацизма.

– Хорошо. Что вы можете рассказать мне об этой девушке?

– Они учатся в одном классе, на последнем курсе по литературе.

– Почему она во Франции?

– Думаю, она приехала сюда вместе со своей матерью несколько лет назад.

- Деньги?

– Не совсем. Они живут в жилом комплексе в Нантере.

– Политические беженцы?

– Да, я так думаю.

– Нет отца?

– Нет. Вероятно, пропал без вести. Режим в Аргентине ничего не разглашает.

Свифт кивает головой просто для виду.

– Вы ее хорошо знаете?

– Нет. Она рта не открывает при мне. Она меня ненавидит.

- За что?

– Она ненавидит то, что я олицетворяю: болезнь ее подруги, бессилие медицины…

– Расскажите мне об их дружбе.

«Они… они были как две капли воды». (Сегюр делает паузу, затем задумчиво продолжает. Он так и не притронулся к кофе.) Не представляю её реакцию, когда она услышала эту новость. Она приходила лечить его каждый день.

Свифт подчёркивает имя. Хайди Беккер. Эта девушка точно сможет ему помочь.

– Ты знаешь, где я могу ее найти?

– Проще всего было бы пойти в его школу, но я прошу тебя…

– Я буду осторожен, не волнуйся.

Сегюр смотрит на него свирепо – тон Свифта говорит об обратном. Патрик физически чувствует, как доктор мгновенно разозлился. Быстро соображает этот парень.

«Уверяю вас, — мягко настаивал он. — Когда я хочу, я умею быть тактичным. Так что насчёт этой дружбы?»

– До болезни Федерико они жили по ночам, в гей-барах или модных клубах, вроде Les Bains Douches. Знаете?

– По имени.

– Они спали друг у друга дома. Полностью предоставленные сами себе.

– Они не спали вместе?

– Нет. Их отношения носили другой характер.

Сегюр смотрит в свой кофе. Кажется, он обдумывает свои идеи.

– Вы знакомы с фильмом «Ужасные дети» Жана Кокто?

«Да», — ответил Свифт, несколько удивленный вопросом.

Патрика, кроме работы, ничто не интересует. Ничего, кроме кино. Сегюр ошибается: «Ужасные дети» — фильм не Кокто, а Жан-Пьера Мельвиля, экранизация романа поэта, вышедшая в 1950 году. Он помнит: музыку Иоганна Себастьяна Баха, Эдуара Дерми, прозванного самим Кокто «Дуду», совершенно неподходящего актёра, но поразительно красивого, Николь Стефан, актрису с суровым лицом, впоследствии ставшую известным продюсером…

«Федерико и Хайди напоминают мне детей-неудачников», — продолжала Сегюр, всё ещё не открывая глаз. — «Не будучи родственниками, они обладают какой-то странной сопричастностью, этой таинственной близостью, которая держит тебя на расстоянии…»

Доктор вдруг поднимает взгляд. В его толстых пальцах чашка похожа на напёрсток.

– Да, думаю, да, я даже уверен, что она с ним летала. Так они и обходились. Они были, они были «небесными бродягами».

Свифт затрудняется определить своего собеседника: врач с солидными знаниями, безусловно, но не интеллектуал. Скорее, человек действия, ежедневно борющийся с недугом, не дрогнув. Однако у этого человека, возможно, есть и литературные вкусы… Он вдруг представляет его сидящим на ступеньках импровизированной клиники где-нибудь в Азии или Африке и читающим сборник стихов.

– А как насчёт старшей школы? Федерико был хорошим учеником?

– Нет. Он пошёл туда спать.

– Он употреблял наркотики?

– Нет, кроме секса. Он принимал попперсы, что-то вроде этого.

– А маленький?

«Она другая. Она своего рода гений. Федерико часто говорил о ней; он ею восхищался. Она помогала ему на уроках, делала уроки. Хотя Хайди не ночует в школе, она лучшая. Её ясность ума, её интеллект ничуть не страдают. Она как… светлячок. Она светится и ночью, и днём».

Свифт свистит и тут же сожалеет об этой вульгарности, как это бывает у Мезза.

– Она тебя возбуждает, да?

Сегюр разражается смехом. Реакция настолько внезапна и искренна, что Свифт отступает на шаг. Эта вспышка веселья на его обычно мрачном лице совершенно неожиданна.

«Ей 17», — ответил врач. «И могу сказать, что моя привязанность безответна».

Изменение направления:

– Если Федерико был так болен, почему его не было в больнице?

– Он хотел умереть дома. Он знал, что надежды больше нет.

– Он предупредил своих родителей?

– Он всегда отказывался. У него были сложные отношения с ними. Они не знали, что он гомосексуал.

– Не уверен. Скорее, когда они это обнаружили, им пришлось отправить его во Францию.

– Ты этого не сделал?

– Это не моя роль.

Свифт всё ещё смотрит на это гранитное лицо. Этот парень прошёл через ад, это точно. Морщины, избороздившие его лицо, подтверждают это, но они говорят и о другом: чтобы сломить его, потребуется гораздо больше, гораздо больше.

Он решает ее немного подразнить:

– Вы только что обнаружили расчлененный труп своего пациента, и, похоже, это вас не слишком трогает.