— Шарль, а где моя лошадь?

Тот уставился на меня как на марсианина, а затем начал истерически смеяться. Закончив, он сообщил следующее:

— Если у тебя когда и была лошадь, то она, по всей видимости, осталась дома, в Лимузене. Лошадь в Париже? Бертран, ты сумасшедший. Конь стоит более трехсот ливров, содержание за год ещё дороже. Мы с тобой не кавалеристы, мы пешие дворяне, провинциальная нищета.

Замечательно. Я — безлошадный нищеброд.

— А как же я зарабатываю себе на жизнь?

— Так же как и я, и тысячи таких как мы. Охрана. Сопровождение торговых конвоев за городом, богатых купцов, знатных дам и их детишек в городе. Ничего серьёзного. В месяц выходит ливров пятнадцать или двадцать. Хватает на крышу над головой и хлеб насущный. Не более того.

— Вот как. И часто приходится, ну… использовать шпагу?

— Упаси тебя боже. Это не Лимузен. Тебя, скорее всего арестуют, дальше будет суд и не факт, что он завершится в твою пользу. Просто не берись за работу, которую не сможешь выполнить. А твоя работа — отпугивать воришек и мелких жуликов своим грозным видом, раздавать пинки и подзатыльники. Шпага — это на крайний случай. Мне вот за год шпага на улице не понадобилась ни разу, и я рад этому.

Шарль допил вино из своей кружки и сказал:

— Я думаю, тебе следует проверить, сможешь ли ты стоять на ногах и не отшибло ли тебе память о том, как со шпагой обращаться.

Не торопясь, прислушиваясь к собственному телу, я встал с лежанки. Хотя выражение «собственное тело» сейчас вызывало у меня массу вопросов. Одет я был также, как и Шарль — просторная нательная рубаха и штаны. Ступив босыми ногами на тёплые доски пола я покрутил головой и как следует рассмотрел себя со стороны, насколько смог. Я, определённо, был высок, худ и жилист. Тело чувствовало себя отлично. Я сделал несколько энергичных шагов.

У изголовья лежанки я заметил ножны, прислонённые к стене. Я подошёл, взял их в руки и внимательно осмотрел. Они были старыми, тёмно-коричневая кожа местами протёрлась до дыр и под ней виднелось дерево. В голове у меня что-то щёлкнуло. Я знал, что это такое. И был уверен, что могу этим пользоваться. Это была не «шпага» в современном понимании. Для француза из 1634 года любой клинок — épée, шпага. Я держал в руках ножны с одноручным прямым мечом для ношения на боку — spada da lato. Клинок — около восьмидесяти сантиметров, весом — чуть больше килограмма. Во времена мушкетёров такая штука уже считалась анахронизмом, вроде прадедушкиного нагана в двадцать первом веке. В моде были рапиры — более длинные, узкие, лёгкие — оружие дистанции и укола. То, что было у меня в руках, могло и колоть, и рубить, и требовало гораздо большего мастерства. Но это — моё мнение дилетанта.

Эфес — простой и предельно функциональный, никаких вычурных украшений и излишеств. Рукоять — обмотана проволокой, вытертой до блеска. Гарда состояла из простой крестовины с загнутыми концами и нескольких колец. Одно из них было слегка погнуто и покрыто глубокими зазубринами. На конце рукояти — сферическое стальное навершие, противовес для клинка.

Я вытащил меч из ножен. В руке он лежал идеально. Не знаю что это — «старая» память или «новый» телесный опыт, но внутренний голос подсказывал — чтобы добиться такого ощущения, надо провести многие тысячи часов с этим оружием в руках.

Клинок был прямым, старым, но ухоженным. Сталь — темноватая от времени, без гравировок, она хранила следы многих заточек, а также старых шрамов — зазубрин от стычек. Первая треть клинка, ближняя к гарде, не имела заточки вообще. Зато последняя треть была остротой как бритва. Серьёзная, настоящая вещь.

Тело само отлично помнило, что делать, а в голове вдруг проступили, словно высвеченные какой-то вспышкой, давно знакомые понятия. «Порта ди ферро стретта», «фальсо», «пунта имброкатта». «Поста ди донна», «мандритто тондо», «риверсо». Исторические европейские боевые искусства, HEMA, школа Дарди — никогда не думал, что это может понадобиться в реальной жизни.

Я опустил меч и повернулся к Шарлю.

— Ну как, что скажешь?

— Скажу, что ты по прежнему отлично управляешься со своей дедушкиной шпагой.

В этот момент в дверях появились двое. Приземистый, крепко сбитый мужчина, лет пятидесяти, с мощными руками и плечами кузнеца. В густых волосах и бороде просвечивала проседь. На открытом обветренном лице и во взгляде коричневых глаз отражалась смесь недоумения и радости. Второй была миниатюрная весьма миловидная девушка лет семнадцати или восемнадцати с огромными чёрными глазами, волосы были спрятаны под чепцом, или как оно там у них называется.

— Здравствуйте, господа, — поздоровался вошедший, — Слава господу, я вижу что все не так ужасно, как нам рассказали. Я думал что Бертран разбился и лежит сейчас при смерти. А он опять упражняется в фехтовании.

Шарль вскочил на ноги и изобразил галантный поклон:

— Здравствуйте, месье Мартель, и вы, мадемуазель Элиза. Должен вас предупредить — тело месье Бертрана в абсолютном порядке, но он полностью утратил память. Наивен как младенец, — он повернулся ко мне, — Поздоровайся же, деревенщина.

— Здравствуйте, месье Мартель, и вы, мадемуазель Элиза, — я пытался сообразить, что говорить дальше. По всей видимости это был тот самый Пьер Мартель, мой поручитель, чтобы это ни значило, — Я ужасно рад вас видеть, но совершенно не помню кто вы. Такие дела.

Девушка засмеялась:

— Надо же, Бертран, как вы неузнаваемо изменились! Откуда у вас этот модный выговор? Прямо как у этих господ из дворца.

Мужчина спросил что-то на незнакомом языке. Для моего уха это прозвучало как смесь вульгарной латыни и итальянского.

— Извините, месье Мартель, после того как я ударился головой, я перестал понимать все, кроме французского. Не понял ни одного слова из того, что вы только что сказали. Простите ещё раз.

Шарль упёр руки в бока, посмотрел на меня, наклонив голову вбок и произнёс:

— Может быть, Бертран, вы прошли посвящение? Ну, может быть вот так и становятся настоящими парижанами — надо как следует удариться головой — и готово дело, вы уже забыли свой родной варварский язык и изъясняетесь на изящнейшем парижском диалекте?

Элиза снова рассмеялась и спросила меня:

— Так что же с вами случилось? Нам сказали, что вы упали с высоты. Отец очень разволновался. Что это было?

— Понимаете, да, я упал. Упал с крыши, представьте себе, — все равно я не помнил как это произошло, а говорить такой прелестной девушке, что тебя выкинули из окна какого-то грязного притона у меня язык не поворачивался.

— И что же вы там делали?

— Понимаете, Элиза, там совершенно случайно оказался котёнок. Этакий маленький пушистый комочек. И он так жалобно мяукал, что я решил его спасти, — я уставился на Шарля и сделал страшные глаза, — И вот, представьте себе, я не удержался и упал.

— Так вы же ничего не помните! — логика Элизы была безупречной и я обречённо повесил голову.

— Вот что, Бертран, — произнёс месье Мартель, — хоть я и простой буржуа, но мы с вашим отцом были друзьями, и вы мне как сын. Я обещал что буду заботиться о вас, но ваше безрассудство, оно переходит всякие пределы. Вам надо остановиться и обратиться к богу.

— Как скажете, месье Мартель, — что я ещё мог сказать?

— Вот и славно! Я заберу вас к себе на какое-то время. Вам нужен отдых и, скорее всего, хороший врач. Потеря памяти это не шутки. Давайте, собирайте свои вещи. Сможете идти? Тут недалеко, если вы забыли, половина лье.

— Да, конечно смогу. Но, честное слово, я…

— Не может быть и речи, месье. Ваш отказ не принимается. Собирайтесь. И вам точно не помешает вымыться как следует. У меня дома есть чистая привозная вода, для вас пара кувшинов найдётся.

— Да уж, месье, вы себя запустили, — Элиза слегка сморщила свой очаровательный носик.

Ну что же, скорее всего это не так уж и плохо, все что ни делается — к лучшему.

Тут Шарль сделал серьёзное выражение лица и выдал нам следующее: