Последнее что я помнил — море и солнце. Я находился на верхней палубе, запах коньяка, звенящие кубики льда, ощущение счастья. Внизу кто-то рассмеялся, потом послышались крики: «Смотрите, дельфин!». В воде, на расстоянии пятидесяти метров, что-то стремительно неслось прямо к борту яхты. Раздался другой голос, серьёзный и взволнованный: «Какого черта! Это дрон, все ушли от борта!» Потом небо дёрнулось в сторону, ноги почувствовали удар и снизу взметнулось что-то огромное и тёмное. Больше я не помнил ничего.

Я очнулся в вонючей коморке, залитой солнцем. Стояла невыносимая духота.

— Смотрите, он пришел в себя!

Я приоткрыл глаза и попытался сфокусировать взгляд. Голос принадлежал полноватой странно одетой молодой женщине. Она говорила по-французски с сильным акцентом. Мать его, что это за цирк?

— Эй, где я? Что случилось? — спросил я по-русски. В ответ женщина уставилась на меня с удивлёнными глазами. Она повернула голову и заговорила с кем-то:

— Что он говорит? Это что-то по-лимузенски?

В моем поле зрения появился парень лет двадцати пяти с волосами до плеч. Одет он был тоже необычно — белая просторная рубашка с длинными рукавами, заправленная в короткие, до колен, такие же просторные серые штаны. Он внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Эй Бертран? Ты как? Что ты сказал?

Парень говорил по-французски, тоже с чудовищным акцентом. Что это, какой-то пранк? Я не помнил как меня зовут, но почему-то знал абсолютно точно, что не Бертран.

— Ребята, хорош придуриваться. Дайте воды. Что случилось? — я посмотрел на парня, на женщину. Они застыли словно два изваяния, — Похоже меня здорово контузило, я ничего не помню, даже своё имя. Где я?

— Бертран, ты меня слышишь? Ты понимаешь что я тебе говорю? — парень подошёл поближе, — Я спрашиваю, потому что мы тебя понять не можем, ты несёшь какую-то чушь.

Вот клоуны. Я поморщился от рези в глазах и ответил ему на чистейшем французском, таком хорошем, какой только смог изобразить:

— Да, я тебя отлично понимаю. Заканчивайте своё представление. Где я и что со мной случилось? Я ничего не помню, даже имя своё забыл. Только давайте говорить по-русски, французы из вас как из меня балерина.

Парень радостно улыбнулся и продолжил на своём диком французском:

— Похоже ты и в самом деле как следует повредил себе голову. Ты что, язык себе прикусил заодно? Картавишь теперь как эти недоноски из Иль-де-Франс. А по-русски мы говорить не умеем, извините, господин де Монферра.

Интересно, сколько им заплатили за этот розыгрыш? Все выглядело профессионально, убедительно, аутентично. Настоящие мастера своего дела. Убедительной была даже вонь. И тут я с удивлением и небольшим ужасом понял, что это воняет от меня. Воняет так, будто я не мылся как минимум месяц и провёл все это время в сточных канавах. Я вытянул руку и посмотрел на неё. Это была не моя рука. Я не помнил как выглядит моя рука, но почему-то был уверен что не так как эта. Это была тонкая, худая и жилистая рука. Рука совсем молодого парня. Длинные пальцы, давно не стриженные ногти с чёрной каймой грязи. К горлу подкатил ком. Происходило что-то странное. Что-то такое, что выходило за пределы моего понимания. Я прочистил горло и со всей невозмутимостью, которую только смог изобразить, спросил:

— Итак, кто я и где нахожусь? Только не смейтесь, потому что мне сейчас не до смеха.

Ответила женщина:

— Вы жантильом Бертран де Монферра родом из Лимузена. Вам девятнадцать лет. Находитесь вы в Париже, на улице де ла Арп, в своей комнате. А память вам отшибло, потому что вас час назад выбросили из притона на улице Муффетар. Прямо в окно, с третьего этажа, на мостовую, и мы все должны благодарить бога за то, что там весьма кстати оказалась повозка с сеном.

Она говорила все это абсолютно серьёзно, и я начинал ей верить.

— Нашёл вас мой мальчишка, а потом вас сюда без сознания притащили два сердобольных человека. Я им, между прочим, заплатила пять су за ваш счёт, господин де Монферра. В деревне, откуда я родом, один жантильом тоже, знаете, упал с лестницы и отшиб себе память.

— И что, насовсем? — спросил у неё волосатый парень.

— Как бы не так. Память то к нему вернулась, только он уж, наверное, и не рад был тому.

— Почему это?

— А потому, сударь, что как только к нему вернулась память, так он совсем потерял ум. У него и прежде его было не особо много, а после того он совсем дурак дураком стал. Вот так-то. Только вам, сударь, — она обратилась ко мне, — это, пожалуй, не грозит. Ума у вас никакого и раньше не было. Сколько раз вам говорили, держитесь подальше от этого притона. Благородным господам вроде вас там делать нечего, самый грязный притон как есть. Один сброд и бандиты.

— Великолепно, — вырвалось у меня, хотя, разумеется, это было ужасно, — Я конечно же прошу прощения, но как вас, добрые люди, зовут?

— Ну здравствуйте. Я Катрин Лефевр. Мой муж, Жак Лефевр — владелец этого дома. Мы сдаём вам комнату.

— А я — Шарль де Брольи из Лангедока, — представился парень, — снимаю соседнюю конуру. Являюсь вашим коллегой по несчастью — такой же нищий голодранец со шпагой.

— Ну я пойду. Поправляйтесь, сударь, — женщина махнула рукой, — Ах да, я отправила мальчишку за вашим поручителем, — увидев немой вопрос в моих глазах, она уточнила, — Ваш поручитель, господин Пьер Мартель, родом тоже из Лимузена. Он живёт на другом берегу. Ну все, — с этими словами она развернулась и покинула каморку.

Я попробовал пошевелиться, и, как ни удивительно, мне это удалось безо всякого труда.

— Шарль, — я обратился к парню, — Как вы считаете, у меня есть какие-то травмы?

— Можешь быть спокоен. Похоже, ты живуч как кот — ни одной сломанной кости, даже синяков нет. И давай, без этих «вы», мы уже знакомы пол года и как-никак приятели.

— Отлично. Я сейчас чувствую себя как новорожденный — не помню ничего. Найдётся здесь какая-нибудь вода? Ужасно хочется пить.

Улыбка съехала с лица Шарля и он внимательно посмотрел на меня. Затем отошёл к окну, прихватил со столика, который более походил на маленький верстак, кувшин и две глиняные кружки. Со всем этим он уселся на край моей лежанки. Назвать кроватью тюфяк с соломой, лежащий на каких-то досках и ящиках, можно было только имея очень богатую фантазию. Шарль вручил мне одну из кружек, плеснул нам обоим из кувшина и сказал:

— Мы в Париже, друг мой, а не в твоей родной деревне. Если не хочешь умереть позорной смертью от кровавого поноса, не вздумай пить здесь воду. Пей вино, или пикет в крайнем случае.

— Да так же спиться можно.

— Ну от того вина, что нам по карману, ты не сопьёшься. Можешь пить его хоть целый день.

Я отхлебнул из кружки. Это было не вино. Это был какой-то перебродивший виноградный сок, как следует разбавленный уксусом. У меня аж скулы свело. Крепость была в самом деле минимальная.

— Так. А чего ещё тут не следует делать? И, кстати, ты уж извини за дурацкий вопрос, но какой сейчас год?

— Вопрос вполне разумный в твоих обстоятельствах. Сейчас 1634 год от Рождества Христова, — Шарль отхлебнул из своей кружки, — Что же до остального. Сейчас такие времена, что почти ничего здесь делать безопасно, черт возьми, нельзя. Будь проклят этот Ришелье и его ублюдки итальянцы.

— Нет, я имею ввиду, где, например, можно было бы помыться?

Мой вопрос как следует развеселил Шарля.

— Даже не думай лезть в воду. Что Сена, что колодцы — сплошные помои и дерьмо. Мойся под дождём, а когда нет дождя — почаще меняй исподнее белье.

— А бани? Должны же быть здесь какие-то бани.

— Бани это разврат и венерическая чума. Да и дороговаты для таких как мы с тобой эти бани, так что забудь.

Да уж, попал так попал. 1634 год. В голове крутились какие-то обрывки мыслей, но и только. Париж, кардинал Ришелье, д’Артаньян и мушкетёры. Тысяча чертей.