Пришлось обернуться и ответить.

– Да.

Собеседник немного смутился от подобного односложного ответа.

– Ты не подумай, я в друзья не набиваюсь, – пояснил он. – Просто я понимаю, каково это – оказаться здесь первый день. Ты отрицаешь и думаешь, что жизнь сыграла с тобой злую шутку.

Диме нечего было ответить, кроме мрачного «угум». Он чувствовал себя разбитым. Из всех благ мира он отчаянно нуждался в сигарете и кофеине. Только в них, потому что знал – другое для него недоступно. Для него больше недоступно чувство счастья и наслаждения. Ему казалось, что потонув однажды в пучине самокопания и глубокой тоски, уже не всплывешь обратно.

– Где здесь туалет? – единственное, что Дима спросил у Сени.

– А. Туалет возле девятой палаты. Справа.

– Спасибо.

– Хей! – Диму окликнули, когда он уже развернулся. – А зовут-то тебя как?

Дима хотел стереться с карты мироздания, а его спрашивали про имя. В этом была доля жестокости. А ещё он очень хотел в туалет и не был настроен на разговоры. И все же, из обыкновенного приличия, он назвался.

– Я Дима.

– Увидимся в палате, Дима!

Чудак.

К этому времени как раз начали развозить завтрак: картофельное пюре с котлетой и малиновым компотом. Диме кусок в горло не лез. Еда встала поперёк глотки.

Женщина, развозившая и выдававшая завтрак, еще несколько минут стояла на пороге палаты и цепким взором следила, чтобы пациенты не «филонили».

– Я все вижу! – грозным (для проформы) голосом сказала она, поймав одного из пациентов, который отставил от себя еду, с поличным. – Ешь сейчас, потом уже будет невкусно.

Впоследствии Дима узнал, что эта женщина (тетя Рита) – кухарка, которой, помимо всего прочего, вверили такую важную задачу как назидательный присмотр за больными.

Нет, здесь, конечно, можно было отказаться от своей порции, но такое не приветствовалось – наверняка в случае нескольких отказов обо всем будет доложено лечащему врачу.

Дима быстро умял картошку и полкотлеты, чтобы поскорее насытить свой желудок. Как бы Диме не хотелось отказаться от еды, наслушавшись свой капризный бастующий против всего мозг, а желудок надо удовлетворить хотя бы половиной тарелки. Пресный вкус картофельного пюре отлично перебивался компотом, поэтому Дима особо не жаловался.

Ближе к трем часам за Димой зашел Геннадий, который доложил, что к нему, Диме, пришли. Он не спросил кто, не спросим зачем, а просто послушно поплелся вслед за медбратом.

Его ждали на первом этаже в холле, возле диванчиков.

Это была мать.

Увидев своего бледного, осунувшегося сына, она встала, приложив руки ко рту, и со всхлипом бросилась его обнимать.

– Дима, Димочка, – она крепко сжала его в объятиях, не ожидая, что он ответит тем же хотя бы из любезности.

Дима нашел в себе силы только на то, чтобы поднять одну руку и придержать пораженную горем мать. Когда они отстранились, она вытерла слезы рукавом брендового пиджака, в кои-то веке наплевав на излишнюю осторожность по отношению к подобным вещам.

– Прости меня, прости, мой мальчик. Я была так к тебе невнимательна… – дрожащим голосом скороговоркой говорила она. – Это все моя вина, не доглядела. Пожалуйста, прости меня, сынок.

Это был первый раз, когда мать сама извинялась перед ним, побуждаемая чувством совести.

Конкретно на этот слезливый, путанный монолог Диме нечего было ответить.

– Присядем.

Они присели на диванчик, на котором стояла знакомая Диме переноска. Подавая активные признаки жизни в виде громких «мяу», в ней зашевелился кот.

– Я принесла тебе Ириса. Я подумала, что он поднимет тебе настроение. Дим, только не молчи, не молчи, пожалуйста.

Дима достал кота из переноски и, взяв его на руки, прижал к себе. Ирис никогда раньше не покидал квартиры, он и улицы-то не помнит: Дима спас его во дворе от бродячих собак, когда тот был котенком, поэтому сейчас его тучное тело было в напряжении. Дима погладил своего питомца между ушами.

– Вообще это запрещено, но я договорилась с…

– Где отец? – прервал Дима поток ненужных слов.

Мать тут же сделалась более расстроенной, чем секунду назад, и на некоторое время замолчала, подбирая фразы.

– Понимаешь, ему тяжело видеть тебя в таком состоянии, и он… отказался ехать.

«Что, – усмехнулся Дима мрачно, – неужто из-за того, что я назвал его эгоистичным ублюдком и чуть не размазал по стенке?». С другой же стороны… Дима назвал мать слабохарактерной мразью и тем не менее она здесь – давится соплями и слезами, готовая услышать от сына еще парочку нелестных слов, лишь бы он ее простил.

Если говорить откровенно, то Дима не винил родителей именно в своем нынешнем состоянии, они были не при чем. Но он винил их за твердолобость и отсутствие проницательности, которые отняли у Димы все детство, весь отроческий период и всю взрослую, осознанную жизнь, которую он успел прожить: вместо того, чтобы поощрять его в разных интересных ему начинаниях, они подталкивали его к пути, который сделал бы из него второго отца.

– Почему-то я не удивлен.

– Дима, – мать умоляюще посмотрела на него, взывая к пониманию. – Дай ему время. Нам всем нужно время.

– Время, чтобы прийти и просто посмотреть мне в глаза?

Мать смолкла. Она кратко погладила его по плечу, словно выклянчивая снисходительность. То же самое много раз она проделывала с отцом, чтобы пережить ту или иную ситуацию с меньшим ущербом для самой себя. Она всегда думала о самой себе. Тут Дима тоже оказался не удивлен.

– Что говорят врачи?

– Ничего. Еще рано что-то говорить.

– А как ты сам, – она участливо подалась вперед, – как ты сам себя чувствуешь?

– Никак.

Ирис облизал его большой палец, привлекая к себе внимание. Дима посидел бы с ним еще чуть-чуть, но ему делалось не по себе при мысли, что придется разговаривать с матерью еще дольше одной минуты.

– Мне пора, – нагло соврал он, с сожалением передавая Ириса в руки матери. – Я должен идти к врачу.

– Все будет хорошо, сынок. У тебя будет все хорошо.

Дима подошел к ожидающему его у лестничной площадки Геннадию. Вместе они снова поднялись на третий этаж, где их встретил запах новых кулинарных изысков тети Риты, которая уже, по всей видимости, начинала готовить обед.

В диминой палате соседнюю койку занимал Сеня. Он сидел и с аппетитом поглощал тормозок: шоколадное печенье и питьевой йогурт. Прожевав, он утер рот рукой и обратился к Диме.

– Дим, ты как здесь вообще оказался? Что тебе диагностировали?

Возможно, за печеньку Дима бы и ответил.

Сеня, словно прочитав его мысли, протянул руку со вскрытой пачкой угощения.

– Бери, у меня еще много.

– Спасибо, – скромно ответил Дима. – Врач не говорит, что у меня. А у тебя что?

– У меня биполярка, – доверительно рассказывал Сеня. – Ну, знаешь, периоды спада и периоды подъема.

– А сейчас у тебя что? – Дима входил во вкус, лениво перебрасываясь короткими фразами с человеком, который, по сути, оказался с ним в одной лодке.

– Я попал сюда с гипоманией неделю назад. Мне пока только подбирают окончательную терапию. Штука муторная и отвратительная, – Сеня скривился. – В предпоследнюю смену терапии мне прописали какие-то таблетки, так я потом два дня желчью блевал. А ты еще не пил никакие таблетки?

Дима отрицательно покачал головой.

– Значит, завтра с утреца пораньше дадут. Скорее всего. Чувак, ты не обижайся, – вдруг сказал Сеня. – Но выглядишь ты совсем хреново. Может, тебе стоит оповестить врача?

«Хреново» – это его типичное состояние. Ничего удивительного Дима в этом не видел. Все, что ему стоило сделать – это прилечь и постараться провалиться в спасительный сон.

– Все нормально.

– Как знаешь.

На этом диалог закончился.

Дима прилег и отвернулся лицом к стенке, чтобы зацепиться взглядом в какую-нибудь неровность на обоях и заснуть.

Это был только второй день.

Эти полосы черно-белые