Ты должен был придумать что-то получше, чем опираться на меня.

Ты никогда не думал о ком-либо,

Ты видел только свою боль».

Я ненавидела Келли Кларксон.

Слёзы текли по моему лицу свободно, без натуги и сопротивления, будто я разом отпустила всё то, что было со мной, что длилось в настоящем и что произойдёт в будущем. Я наконец признала – после всего от моей любви к Клоду осталось лишь изрубцованное и перепрошитое бесконечное количество раз сердце. Всё, что он сделал со мной, всё, что натворил со своей жизнью, с её жизнью – всё это вернулось к нему сполна, и, наверное, я была плохим другом, потому что ощущала спокойствие оттого, что теперь Клод в тюрьме, в которой он проведёт несколько лет своей жизни.

«Из-за тебя я изо всех сил стараюсь

Забыть обо всём.

Из-за тебя я не знаю,

Как впустить в своё сердце кого-то ещё.

Из-за тебя я стыжусь своей жизни,

Потому что она пуста».

Когда песня закончилась, я утёрла слёзы рукавом своей блузки. Пора было отпустить всё это.

И я отпустила.

* * *

Майк и Генри пришли ко мне неожиданно. На тот момент заканчивалась уже шестая неделя моего пребывания в реабилитации, и я чувствовала себя впервые умиротворённой. Увидев старых друзей, я искренне обрадовалась, хоть и ощутила укол в сердце при мысли, откуда они могли узнать о моём местонахождении. Конечно – это он сказал.

Впрочем, я тут же про это забыла.

– Ребята, рада вас видеть. – Я обняла каждого по очереди.

– Ну, как ты тут? – спросил Майк, а Генри добавил:

– Нора, прости, мы совсем не знали, с какой проблемой ты столкнулась. С какой проблемой столкнулись вы оба. Это ужасно.

– Вы не могли знать, так что всё в порядке. Я в порядке. Присядем.

Майк и Генри подвинули стулья поближе к столу и сели напротив меня.

– Когда тебе выписываться?

– Через пару недель, думаю.

– А наркотики? – поинтересовался осторожно Генри. – Тебя всё так же тянет?

– Ну, скажем, с ними было бы лучше, но и сейчас всё не так плохо. Я всё ещё борюсь.

– Ну а Клод? – Мне потребовались огромные моральные силы, чтобы упомянуть его.

Майк и Генри переглянулись.

– Клод почти не выходит на связь. Когда мы видели его в последний раз, он, мягко скажем, был не в состоянии что-либо воспринимать.

Я сделала вид, что во мне не всколыхнулось ничего тревожного.

– Он не хочет ничей помощи, – объяснил Майк, подбирая слова. – А еще он… Послушай, Нора, – он сжал свой телефон в руке, – есть кое-что, что мы хотели тебе рассказать, но если ты не уверена, что хочешь слышать что-либо выводящее тебя из равновесия, то мы не станем говорить.

– Нет, говорите. Я хочу знать.

Тут я не лукавила.

– Хорошо. – Майк разблокировал свой телефон и, сделав пару пасов пальцами по сенсору, передал его мне.

Перед глазами появилась фотография и подпись одного очень известного новостного сайта. Это была рубрика «Селебрити», которую я узнала только потому, что раньше, лет эдак пять назад, частенько там зависала.

На фотографии был Клод. Не один. С девушкой. И они целовались.

Всё бы ничего, если бы я не пригляделась повнимательнее и не прочла короткую подпись.

«Клод Гарднер всё-таки обзавелся «Лолитой». На днях папарацци заметили двадцативосьмилетнего актёра в компании семнадцатилетней Беллы Стоун, участницей отгремевшего шоу талантов на телеканале N».

Телефон чуть не выпал из моих рук.

Первой реакцией было закрыть лицо ладонью, чтобы спрятать за ней скривившиеся в досаде губы. Я действительно досадовала, но не потому, что Клод нашёл себе пассию, а потому, что эта «пассия» – грёбаная малолетка, за которой наверняка стоят агрессивно настроенные родители. Ещё бы – если бы моя несовершеннолетняя дочь вовсю тискалась бы с тридцатилетним мужиком, я была бы просто в ярости.

– Что её родители? – наконец вяло спросила я.

– Про них ничего не известно, – пожал плечами Генри. – Ни имени, ни их деятельности, ни их отношения к происходящему.

– И вы не пытались его вразумить?

– Трудно вразумить человека, который в угаре смеётся над каждым твоим словом.

Мне всё равно на него, внушала я сама себе. Мне всё равно, всё равно, всё равно. Мне наплевать. Совершенно и окончательно. Плевать.

Очевидно, что я плохо справлялась, потому что на самом деле за этим твёрдым «наплевать» трусливо пряталось умоляющее «Господи, помоги ему».

В день выписки я ощущала слабое воодушевление. Долгие недели обдумываний и взвешиваний дали мне какое-никакое осознание – со мной ещё не кончено. Я заживу с чистого листа – без Клода, без зависимости, без горя, которое ранее казалось мне безмерным, как океан. Всё будет хорошо. И пускай меня всё ещё мутило от желания при упоминании наркотиков, но я хотя бы делала шаги на пути к исцелению, до которых многие наркоманы так и не дошли.

Фиона, с которой мы провели несколько сеансов и которая-таки добилась от меня откровенности и открытости, сказала мне, что я могу собой гордиться.

– На данный момент ты этого не ощущаешь, но потом, оглядываясь назад, ты всё поймёшь. Возможно, сейчас я прозвучу не как психолог, но хочу сказать тебе – всё к лучшему. Ничего не происходит просто так.

Вряд ли какой-нибудь недавно пострадавший от рук судьбы человек был бы солидарен с Фионой, собственно, как и я, – во мне ещё горели угли обиды, тихой ярости и непонимания, и все эти эмоции были обращены к жизни, которая перекинула меня через колено и зверски отшлёпала почём зря, как будто я была маленьким ребёнком, снискавшим наказание за бездумные шалости. Впрочем, может Фиона была и права: спустя какое-то время во мне укрепится позиция того, что все произошедшие события в моей жизни сделали меня только сильнее, как бы банально и слащаво это не звучало. Но не сейчас. Сейчас, кроме этого слабого воодушевления, я не испытывала ничего позитивного или жизнеутверждающего.

Из реабилитации я выходила налегке: только вернувшийся ко мне из описи клатч бил меня по бедру при каждом шаге. Я даже не обернулась, чтобы посмотреть на здание ещё раз, – я дала себе обещание, что вся моя прошлая жизнь осталась позади вместе с кроватью, на которой я часами не могла заснуть, пялясь в потолок, вместе с витаминными капельницами и встречами с мозгоправом (как бы положительно я не относилась к Фионе). Единственное, что осталось, – это таблетки, которые я была вынуждена пить какое-то время после выписки. Но это так – мелочи.

Врачи советовали мне перекантоваться у кого-нибудь, кто смог бы первое время заботиться обо мне после двухмесячной терапии. Если ты выписался из больницы, это не значит, что ты вмиг обратишься самым здоровым человеком на земле. Я знала это. Но всё равно предпочла вернуться на свою квартиру, нежели сесть на шею матери, как бы она не зазывала меня к себе из естественного для неё чувства беспокойства. Я заехала к ней, но лишь на пару часов для того, чтобы дать понять, что вот она я – здесь, что со мной всё в относительном порядке.

Увидев меня, стоящую на пороге, мама расплакалась. Мне было стыдно перед ней за её слезы, и в какой-то момент я ощутила себя просто отвратительной дочерью, поэтому, чтобы хоть как-то выразить сожаление, сжала её в объятиях так крепко, как никогда не сжимала.

– Мам, всё хорошо, я вернулась.

А действительно ли это так? Часть меня всё же осталась на больничной кровати, и это была часть, которая оторвалась от меня с мясом, часть, которая была светлой, беззаботной, радующейся каждому новому дню. Всё кануло в лету. Абсолютно всё. Да, я начну новую жизнь, но вместе с этим приходилось признавать, что это будет жизнь, лишённая львиной доли былой отрады. Первое время так уж точно.