Мама знала, что я крепко дружу с Клодом, и относилась к нему нейтрально в силу консервативных убеждений касательно его манеры одеваться и манеры иногда строить из себя настоящую диву, что, по её словам, противоестественно.

– Если всё это ради эпатажа, то это норма голливудских реалий. А если он искренне считает, что одеваться так – это нормально, то вопрос уже совсем другой, – говорила она, стараясь не задеть меня.

Я уже давно не пыталась с ней спорить.

У себя дома, в оставшиеся дни отпуска, я провела много часов над размышлениями, будучи очень углублённой в себя на тот момент. Именно тогда и появилась привычка «зависать», смотреть в одну точку. Сначала я не придавала этому значения. Я всё думала-думала-думала о Клоде и о нашей с ним ссоре. Поступила ли я правильно, оставив его одного лицом к лицу со своей зависимостью? Иногда голову посещала мысль, что только опустившись на самое дно, ты сможешь выбраться, выкарабкаться. Суть таилась в одной простой знаменитой фразе – «даже после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет». Я отчаянно надеялась, что для Клода рассвет всё же наступит. Мне страшно было думать о том, чем он сейчас занимается, но и возвращаться к нему я не собиралась, поскольку была глубоко задета его враньём мне и самому себе. Одного я не поняла – действительно ли он считал, что у него всё под контролем? Если да, то он очень сильно ошибался. Если нет – то это очередное крайне бездарное ухищрение, несмотря на всё его природное актёрское дарование.

После ухода я не написала ему ни одного смс, не сделала ни одного звонка. Ужасно признаться, но я хотела забыть о его существовании на какое-то время. Однако мне не дали этого сделать.

Позвонил Генри.

– Нора, ты это видела?!..

Пришлось на мгновение отнять телефон от уха.

– Генри, не кричи так. Что случилось?

– Случился самый настоящий позор. Включи недавний выпуск шоу Андерсона.

– Зачем?

– Включи.

– Эм, ладно, – вздохнула я. – Перезвоню тебе после.

Шоу Андерсона являлось лёгкой развлекательной программой с неожиданными вкрапинами далеко нелёгких вопросов. Иногда Джон Андерсон, в привычной ему манере, мог зацепиться за какой-то «мимопроходящий» смысл в обыкновенном анекдоте, чтобы в следующую секунду со всей серьёзностью переключиться на этот смысл целиком. Оттого его вопросы были часто непоследовательными, но само шоу всегда было интересно смотреть, потому что как раз-таки в такой немного сумбурной, непредсказуемой обстановке можно было понаблюдать за поведением того или иного приглашённого гостя.

Среди гостей в удобных красных креслах студии оказывались самые разные знаменитости: певцы, актёры, было даже пару выпусков с именитыми учёными, так как у Андерсона имелась слабость к науке, а если учесть, что шоу целиком и полностью принадлежало ему, то удивительно было бы, если бы он не воспользовался подобной возможностью.

Я перенесла ноутбук на кровать и, сложив ноги «бабочкой», поставила его на свои колени.

Последний выпуск был выложен день назад. Не раздумывая, я нажала на «плей» и чуть пролистала вперёд, чтобы пропустить занудство в виде музыкальной заставки и предварительной прелюдии ведущего.

Показался первый кадр беседы Андерсона… и Клода. По тайм-коду шла шестая минута.

– …судя по всему есть что сказать. Поделись, Клод, что же говорит сегодня твой довольно-таки смелый и… неординарный образ.

Пока Андерсон говорил, Клод как-то странно мелко кивал, попутно не «снимая» с лица улыбку вовлечённости.

– Мой образ говорит о том, что пошло всё нахер, – всё с той же улыбкой заявил он. – Это единственное моё послание стандартизированному нетерпимому обществу.

Я закрыла глаза рукой, не в силах выносить этот действительный, всамделишный позор, потому что – о Боги – я видела на Клоде разное шмотье – от элитных брендов одежды и до тряпок из секонд-хэнда, – но тут он превзошёл самого себя. Раньше, если он надевал женскую одежду, она была очень чётко и гармонично подобрана и учитывала даже самые мелкие факторы вроде макияжа, маникюра, аксессуаров и эпиляции – всё было тютелька в тютельку и сочеталось самым идеальным образом, но теперь… Этот ужасный чёрный корсет, открывающий вид на небритую грудь, короткие шорты и намеренно подведённые кривой волной глаза вызывали отвращение даже у меня. Пришлось поставить на паузу на пару минут, чтобы осознать, собраться с духом и продолжить смотреть дальше.

– Как ты мог заметить, Клод, – Джон непринуждённо продолжал беседу, – многие стандарты держат на плаву нравственность. Или ты всё ставишь под сомнение?

– Абсолютно. – На полном серьёзе Клод кивнул головой, но потом, словно в его голове щёлкнули тумблером, он снова глупо заулыбался и заговорил медленно и несколько непривычно протяжно. – Под сомнение нужно ставить абсолютно всё. Почему, спросите вы? Потому что многое навязано нам обществом с древних времён.

– Звучит так, как будто ты ставишь под сомнение саму мораль, – рассмеялся Андерсон. – То есть, например, теоретически, ты бы поддержал Гумберта в отношении Лолиты?

Господи, взмолилась я, задерживая дыхание, только не ляпни чего-нибудь не того, умоляю.

– Гумберт просто любил. Всем Лолиты. – Двумя пальцами он изобразил жест «миру мир». – Всем по Лолите! Немедленно!

Андерсон снова рассмеялся, но на сей раз как-то принуждённо.

– Скажи, Клод, – обратился он, не теряя «лица», – я заметил, что ты весьма и весьма навеселе. Поделишься секретом хорошего настроения? Давай же, здесь только мы и зрители.

Из зала на фоне волной прокатился «заказной» смех.

– Всё просто, друг – немного травки и одиночества. – Тут Клод наклонился поближе к Джону, сидевшему за столом, и как бы заговорщически прошептал: – Обязательно поделюсь своим «настроением» в перерыве.

И подмигнул.

– Я не зря спросил про твоё настроение, Клод, – с должным добродушием сказал Андерсон. – Учитывая последние события, связанные с одним из твоих фанатов, ты держишься неплохо. Я имею в виду случай с Алеком Дениэлсом. Что бы тебе хотелось сказать своим поклонникам?

Клод был настолько неадекватен, что предпочёл даже не раздумывать, прежде чем ляпнуть:

– Что гробы слишком дорогие. Не заставляйте ваших близких тратиться на них.

Под моей рукой крышка ноутбука захлопнулась громко и почти с треском.

Пять минут я сидела на месте, уперевшись взглядом в одну точку и переваривая увиденное. Хотя о чём это я? Это в принципе невозможно хоть как-то переварить.

Я напрочь забыла о своих делах, напрочь забыла о том, что обещала перезвонить Генри, и в одно мгновение обернулась ураганом, даже смерчем, буйным и беспощадным, и воронка моего негодования и злости держала путь только в одно место.

Не потрудившись привести себя в порядок, я, как есть, покинула квартиру, села в такси и добралась до участка Клода. Там, едва помня себя от бушующих в моём нутре эмоций, я набрала код от ворот и уверенным шагом подошла к дому. Клод находился там, – мне это точно было известно.

Я позвонила в дверь четыре раза. С каждой секундой озлобление нарастало подобно вихревой метели в морозную ветреную погоду.

Дверь открылась.

– О, Нор…

– Что. Ты. Творишь? – Не давая возможности ненужным приветствиям, я толкнула Клода в грудь, заставив его невольно попятиться назад. Едва он пришёл в себя, я снова налетела на него, сопровождая каждый толчок короткими фразами. – Ты. Понимаешь. Что ты. Сделал?

– Нора. Нора, успокойся. – Сначала он пытался увернуться от моих рук, но потом просто перехватил их и крепко сжал. – В чём проблема?

– Проблема в тебе, как ты не понимаешь! Я видела выпуск шоу. Как ты мог? Как ты мог явиться туда, как размалёванная шлюха, и нести какой-то бред, перед этим накурившись травкой? И Алек!.. Ты соображаешь, что сказал по поводу Алека? Боже мой. – В конце я сорвалась на всхлип, который у меня не получилось подавить. – Когда это закончится?..