— Ладно уж, — сказал я. — Спасибо хоть у людей память получше. Где же это он пропадал вчера?

Пат рассмеялась.

— Лежал под кроватью. Он очень ревнует и сердится, когда ко мне кто-нибудь приходит. И всегда прячется в знак протеста.

— Ты выглядишь великолепно, — сказал я.

Она посмотрела на меня счастливыми глазами. Потом подошла к «Карлу».

— Ах, как бы мне хотелось снова посидеть в машине и немножечко покататься.

— Нет ничего проще, — сказал я. — Что ты думаешь, Отто?

— Конечно, конечно. Ведь пальто на вас теплое. Да и у нас здесь достаточно всяких шарфов и одеял.

Пат села впереди, рядом с Кестером, спрятавшись за лобовое стекло. «Карл» взревел. Выхлопные газы заклубились в морозном воздухе голубовато-белыми облачками. Мотор еще не прогрелся. Цепи начали медленно и со скрежетом перемалывать снег. «Карл», фыркая, отстреливаясь и ворча, пополз вниз в деревню и крадучись, словно волк, прижавший уши от конского топота и звона бубенцов, потрусил по главной улице.

Но вот мы выбрались из поселка. День клонился к вечеру, долина была залита багровым сиянием закатывающегося светила. Немногочисленные сараи на откосе почти утонули в снегу. Со склонов крошечными запятыми скатывались последние лыжники. Они скользили прямо по красному диску солнца, которое напоследок окидывало долину тяжелым и мутным взором.

— Вы здесь вчера ехали? — спросила Пат.

— Да.

Машина взяла гребень первого подъема. Кестер остановился, вид отсюда был потрясающий. Вчера, когда мы с грохотом пробивались сквозь синий стеклянный вечер, мы следили только за дорогой и ничего этого не видели.

За откосом открывалась многоярусная долина. Дальние вершины остро и четко вырисовывались на бледно-зеленом небе. Они были в золотых парящих нимбах. Золотые пятна, словно напыление, испещряли снежные склоны пониже вершин. Но с каждой секундой их все сильнее заливал роскошный сиренево-розовый цвет, а на теневых сторонах все больше сгущалась синева. Солнце стояло ровно посередине между двумя мерцающими вершинами, расположенными по обе стороны уходящей вдаль долины, а перед ним, властелином, тянулись словно бы выстроившиеся для прощального парада могучие безмолвные холмы и откосы. Среди холмов петляла лиловая лента дороги — она то пропадала, то, обогнув деревеньки, выныривала вновь, пока наконец не устремилась прямой стрелой с перевала на горизонте.

— Так далеко от поселка я еще никогда не забиралась, — сказала Пат. — Эта дорога ведет и к нам домой?

— Да.

Она молча смотрела вниз. Потом вышла из машины и, прикрыв глаза, как щитком, ладонью, стала вглядываться в даль так, будто различала там башни города.

— Это далеко отсюда? — спросила она.

— Что-нибудь около тысячи километров. Мы отправимся туда в мае. Отто приедет за нами.

— В мае, — повторила она. — Господи, в мае!

Солнце медленно опускалось. Долина оживилась; тени, доселе неподвижно лежавшие в горных складках, стали бесшумно расползаться и карабкаться вверх, как огромные синие пауки. Становилось прохладно.

— Пора возвращаться, Пат, — сказал я.

Она взглянула в мою сторону, и внезапно лицо ее сжалось как от удара. Я сразу понял, что она знает все. Знает, что никогда больше не переедет через этот не ведающий пощады горный хребет на горизонте, знает и хочет скрыть от нас свое знание, так же как мы от нее; и вот на один только миг она потеряла контроль над собой — и из глаз ее хлынула вся боль и скорбь мира.

— Давайте проедем еще немного, — сказала она. — Спустимся еще чуть-чуть вниз.

— Что ж, едем, — сказал я, переглянувшись с Кестером.

Она села ко мне на заднее сиденье, я обнял ее и натянул плед нам обоим до самого подбородка. Машина, медленно погружаясь в тень, начала съезжать в долину.

— Робби, милый, — прошептала Пат мне на ухо. — Вот теперь все выглядит так, будто мы едем домой, обратно в нашу жизнь.

— Да, — сказал я, укрывая пледом ее с головой.

Чем ниже мы спускались, тем резче надвигалась на нас темнота. И тем глубже зарывалась Пат под пледы. Она просунула руку мне на грудь, под рубашку, я кожей почувствовал сначала тепло ее ладони, потом ее дыхание, потом ее губы, а потом ее слезы.

Осторожно, чтобы она не заметила, что мы поворачиваем, Кестер по большой дуге развернулся на рыночной площади следующей деревни и медленно поехал обратно.

Солнце уже совсем скрылось, когда мы снова добрались до вершины, а на востоке между клубящимися облаками блестела луна. Мы возвращались, цепи монотонно скребли снег, было очень тихо. Я сидел неподвижно, не шевелясь, чувствуя слезы Пат на своем, словно разверстом, сердце.

Час спустя я сидел в холле. Пат была у себя в комнате, а Кестер пошел на метеостанцию узнать, ожидается ли снегопад. Наступили мутные потемки, луну заволокло, вечер стоял под окном серый и мягкий, как бархат. Немного погодя пришел Антонио и подсел ко мне.

В нескольких столиках от нас сидел этакий пушечный снаряд в твидовом пиджаке и брюках-гольф. Младенческое личико, пухлые губки, холодные глаза и круглая красная, совершенно лысая голова, сверкавшая как бильярдный шар. Рядом с ним сидела тощая женщина с глубокими впадинами под глазами, полными мольбы и печали. Пушечный снаряд был этакий живчик, так и крутил головой в разные стороны, плавно поводя розовыми ладошками.

— Ах, как чудесно здесь, наверху, просто великолепно! Эти виды, этот воздух, эта кормежка! Нет, тебе в самом деле повезло…

— Бернхард, — тихо взмолилась женщина.

— Нет, ей-богу, я бы и сам не прочь так пожить, побарствовать тут на всем готовом. — Он жирно хохотнул. — Ну, да тебе я, так и быть, не завидую — пользуйся…

— Боже мой, Бернхард, — сказала женщина с отчаянием.

— А что? Разве я не прав? — радостно тарахтел пушечный снаряд. — Живешь тут как в раю, понимаешь. Лучше просто не бывает. А каково там, внизу! Завтра опять впрягаться в эту лямку. Радуйся, что тебя это не касается. А я рад был убедиться, что тебе здесь хорошо.

— Бернхард, мне вовсе не хорошо, — сказала женщина.

— Ну-ну, не надо кукситься, детка! — громыхал Бернхард. — Что ж тогда говорить нашему брату? Крутишься как белка в колесе посреди этих банкротств да налогов — я-то, впрочем, это дело люблю.

Женщина молчала.

— Ну и пень! — сказал я Антонио.

— Еще какой! — откликнулся он. — Он тут уже третий день и знай долдонит одно — «тебе тут чудесно живется», о чем бы она ни заикнулась. Он, видите ли, ничего не хочет замечать — ни ее страха, ни ее болезни, ни ее одиночества. Надо полагать, он давно уже подыскал себе в Берлине подходящее пушечное ядрышко, а тут раз в полгода отбывает повинность, потирает ручки, похохатывает и в ус не дует. Только бы ни на что не обращать внимания! Такое здесь встречается часто.

— А его жена давно уже здесь?

— Года два.

Через зал с хохотом прошествовала группа молодежи. Антонио засмеялся.

— Они возвращаются с почты. Отбили телеграмму Роту.

— Кто это — Рот?

— Тот, который на днях уезжает. Они телеграфировали ему, что ввиду эпидемии гриппа в его родных местах он не имеет права отсюда уезжать и должен еще на какое-то время остаться. Все это обычные шуточки. Ведь им-то приходится оставаться, понимаете?

Я посмотрел в окно на горы, окутанные серым бархатом. «Все это неправда, — думал я, — всего этого нет, потому что быть не может. Все это только сцена, на которой слегка, для забавы ставят пьеску о смерти. Ведь настоящая смерть — это так серьезно и страшно». Мне хотелось подойти к этим ребятам, потрепать их по плечу и сказать: «Не правда ли, ваша смерть лишь милая салонная шутка, а вы сами любители веселой игры в умирание? А в конце все встанут и раскланяются, верно? Не умирают же всерьез от повышенной температуры и затрудненного дыхания, для этого нужно стрелять, нужно ранить, я-то ведь знаю…»

— А вы тоже больны? — спросил я Антонио.

— Ну конечно, — ответил он с улыбкой.

— Нет, ей-богу, и кофе превосходный, — шумел рядом пушечный снаряд. — У нас теперь такого не сыщешь. Ну просто страна Шлараффия!