— Ах, как хорошо! — сказала она.

— А ты что заказала? — спросил я и отведал подозрительную сиропообразную жидкость. На вкус это был малиновый сок с лимоном. И без капли алкоголя. — Вкусная штука, — сказал я.

Пат посмотрела на меня.

— Жажду утоляет, — пояснил я.

Она рассмеялась.

— Закажи-ка лучше еще один «Порто-Ронко». Но для себя. Мне не дадут.

Я подозвал девушку.

— Один «Порто-Ронко» и один «Особый», — сказал я. Я заметил, что кругом за столиками было довольно много «Особых».

— Сегодня мне можно, ведь правда, Робби? — воскликнула Пат. — Только сегодня. Как раньше. Верно, Кестер?

— «Особый» совсем неплох, — проговорил я, выпивая второй бокал розовой дряни.

— Как я его ненавижу! Бедный Робби, из-за меня ты вынужден пить эту бурду!

— Ну, если мы будем заказывать достаточно часто, то я свое еще наверстаю!

Пат засмеялась.

— За ужином мне можно немного красного.

Мы выпили еще несколько «Порто-Ронко» и перешли в столовую. Пат была необыкновенно красива. Ее лицо сияло. Мы сели за один из небольших столиков, расставленных вдоль окон. Он был покрыт белой скатертью. Было тепло, а внизу, за окном, раскинулся поселок с улицами, посеребренными снегом.

— А где же Хельга Гутман? — спросил я.

— Уехала, — не сразу ответила Пат.

— Уехала? Так рано?

— Да, — сказала Пат таким тоном, что я понял, о чем идет речь.

Девушка принесла вино. Оно было густого темно-красного цвета. Кестер наполнил бокалы до краев. Все столики тем временем уже были заняты. С разных сторон доносился людской говор. Я почувствовал, как Пат коснулась моей руки.

— Милый, — сказала она нежным, тихим голосом. — Я больше не могла это вынести.

XXVI

Я вышел из кабинета главного врача. Кестер дожидался в ресторане. Увидев меня, он встал. Мы вышли и сели на скамейке перед санаторием.

— Неважно обстоят дела, Отто, — сказал я. — Хуже, чем я предполагал.

Мимо нас, шумя и галдя, прошла группа лыжников. Среди них было несколько пышущих здоровьем женщин: широкий белозубый оскал, упитанные загорелые лица с размазанным на коже кремом. Они не говорили, а кричали друг другу — в основном о том, как они хотят есть, какой у них волчий аппетит.

Мы подождали, пока они прошли.

— Вот таким, конечно, все нипочем, — сказал я. — Эти живы себе и здоровы и будут здравствовать до скончания века. До чего же все это гнусно.

— Ты поговорил с главным врачом? — спросил Кестер.

— Да. Его объяснения — сплошной туман со множеством оговорок. Но вывод ясен — стало хуже. Впрочем, он утверждает, что стало лучше.

— То есть?

— Он говорит, что если бы она оставалась внизу, то уже давно не было бы никакой надежды. А здесь процесс развивается медленнее. Вот это он и называет улучшением.

Кестер царапал каблуками какие-то руны на плотном снегу. Потом он поднял голову.

— Значит, он говорит, что надежда есть?

— Врач всегда это говорит, это свойство профессии. А вот у меня с этим хуже. Я спрашивал, делал ли он вдувание. Он сказал, что теперь уже поздно. Ей уже делали несколько лет назад. А теперь поражены оба легких. Дело ни к черту, Отто!

Перед нашей скамьей остановилась какая-то старуха в стоптанных ботах. У нее было посиневшее, иссохшее лицо и потухшие мутно-серые глаза, казавшиеся слепыми. На шее болталось старомодное боа из перьев. Она медленно навела на нас лорнет. Разглядев, побрела дальше.

— Сгинь, жуткий призрак! — Я сплюнул.

— Что он еще говорил? — спросил Кестер.

— Объяснил, почему вдруг так распространилась эта болезнь. У него полно пациентов такого же возраста. Все это последствия войны. Недоедание в годы развития организма. Но мне-то какое до этого дело? Она должна выздороветь. — Я посмотрел на Кестера. — Он, конечно, сказал мне, что чудеса при этой болезни случаются часто. Процесс иногда неожиданно прекращается, замораживается, и люди выздоравливают — иной раз те, которых считали безнадежными. То же самое говорил и Жаффе. Но я в чудеса не верю.

Кестер не отвечал. Мы продолжали молча сидеть рядом. О чем было еще говорить? Мы побывали вместе в слишком многих переделках, чтобы пытаться утешать друг друга.

— Она не должна ничего замечать, Робби, — сказал наконец Кестер.

— Само собой, — сказал я.

Так мы сидели, пока не пришла Пат. Я ни о чем не думал, я даже не чувствовал отчаяния, совершенно отупел, почерствел, помертвел.

— Вот и она, — сказал Кестер.

— Да, — сказал я и встал.

— Хэлло! — Пат помахала нам и подошла, слегка пошатываясь. — Я опять немного захмелела, — сказала она со смехом. — От солнца. Каждый раз, как полежу на солнце, качаюсь, точно старый морской волк.

Я взглянул на нее — и внезапно все изменилось. Я не верил больше врачу, я верил в чудеса. Она была здесь, со мной, она была жива, стояла рядом, смеялась, — перед этим отступало все остальное.

— Какие у вас постные физиономии! — сказала Пат.

— Городские физиономии, что поделать, — ответил Кестер. — Здесь они, конечно, мало уместны. Никак не можем привыкнуть к солнцу.

Она рассмеялась.

— У меня сегодня замечательный день. Температуры нет. Мне разрешили выходить. Может, сходим в деревню и чего-нибудь выпьем перед обедом?

— Конечно.

— Ну тогда пошли.

— А не проехаться ли нам на санях? — спросил Кестер.

— Я выдержу и пешком, — сказала Пат.

— Я знаю, — сказал Кестер. — Но я еще ни разу в жизни не катался на этой штуке. Хочется попробовать.

Мы подозвали извозчика и поехали вниз по змеевидной дороге в деревню. Остановились перед кафе с небольшой, залитой солнцем террасой. Там сидело много людей, и среди них я узнал некоторых постояльцев санатория. Итальянец, которого я видел в баре, тоже был здесь. Он подошел к нашему столу поприветствовать Пат. Его звали Антонио. Он рассказал потешную историю: прошлой ночью несколько шутников перетащили одного крепко спавшего пациента вместе с кроватью из его палаты в палату одной престарелой учительницы.

— Зачем же они это сделали? — спросил я.

— Он уже выздоровел и в ближайшие дни уезжает, — ответил Антонио. — А в таких случаях здесь всегда устраивают что-нибудь в этом роде.

— Это и есть, милый, пресловутый юмор висельников — удел тех, кто остается, — сказала Пат.

— Да, люди здесь часто впадают в детство, — извиняющимся тоном заметил Антонио.

«Выздоровел, — подумал я. — Значит, кто-то ведь выздоровел и вот уезжает обратно».

— Что ты будешь пить, Пат? — спросил я.

— Я бы выпила рюмку мартини. Сухого мартини.

Заиграло радио. Венские вальсы. Они веяли в теплом, прогретом солнцем воздухе, словно легкие белые флаги. Кельнер принес нам мартини. Рюмки были холодными, они искрились в лучах солнца.

— Хорошо ведь вот так посидеть, а? — спросила Пат.

— Чудо, — ответил я.

— Но иногда это бывает невыносимо, — сказала она.

Мы остались внизу обедать. Пат очень хотела этого. Все последнее время она должна была сидеть в санатории и сегодня впервые вышла; вот она и заявила, что почувствует себя вдвойне здоровой, если ей дадут пообедать в деревне. Антонио присоединился к нам. Потом мы опять поднялись на гору, и Пат ушла к себе в комнату, потому что ей полагалось два часа полежать. Мы с Кестером выкатили из гаража «Карла» и осмотрели его. Нужно было починить поломанную рессору. У владельца гаража нашлись инструменты, и мы принялись за дело. Кроме того, подлили масла и смазали шасси. Покончив с этим, мы вывезли «Карла» на улицу. Он стоял на снегу, забрызганный грязью, с обвисшими, как ослиные уши, крыльями.

— А не помыть ли нам его? — спросил я.

— Нет, в дорогу не стоит — он этого не любит, — сказал Кестер.

Подошла Пат. Она была еще теплой после крепкого сна. В ногах у нее вертелась собака.

— Билли! — позвал я.

Пес насторожился и замер, но смотрел не слишком приветливо. Он не узнал меня и явно смутился, когда Пат стала его за это корить.