Туполев откинулся в кресле. Я видел, как в его глазах загорается настоящий инженерный азарт. От моей критики не осталось и следа — теперь мы говорили на одном языке.

— Кессоны, плакировка, щелевые закрылки… — пробормотал он. — Вы предлагаете перевернуть всю культуру веса. Допустим. Но, Леонид Ильич, даже с идеальной аэродинамикой нам нужны очень мощные двигатели на взлете. Поскольку двигатели Микулина, как я слышал, вы зарубили, остаются только М-100 Климова. Но, даже если мы форсируем их наддувом, чтобы оторвать эту потяжелевшую махину с тоннами бомб, моторы перегреются. Начнется детонация, и они просто заклинят или сгорят прямо над взлетной полосой!

— Не сгорят, — я выложил на стол свой последний козырь. — Если мы применим химический фокус. Надо внедрить систему впрыска водо-метаноловой смеси.

— Чего? Воды в цилиндры? — Туполев недоверчиво свел брови.

— Именно. Обычная смесь дистиллированной воды и спирта, пятьдесят на пятьдесят. Ставим небольшой бак литров на сто и помпу. При взлетном, экстремальном форсаже смесь впрыскивается во всасывающий коллектор. Физика проста: вода при испарении в камере сгорания забирает колоссальное количество теплоты. Это радикально охлаждает цилиндр и полностью убивает детонацию при любом давлении наддува! А спирт не дает воде замерзнуть и добавляет немного энергии.

Туполев заинтересованно слушал.

— Эта хитрость даст моторам прирост мощности процентов на двадцать. Ровно на те три-пять минут, которые нужны, чтобы оторвать перегруженный СБ от раскисшего грунта аэродрома. А дальше переводим двигатель в номинальный режим и летим на кессон-баках к цели.

В кабинете повисла тишина. Туполев, смотрел на чертежи. Идея водо-спиртового форсажа, кажется, произвела впечатление.

— Вода и спирт… Интересно, — тихо произнес он. Затем он резко поднял голову, и его взгляд стал жестким, по-настоящему государственным. — Леонид Ильич. То, что вы сейчас перечислили… Плазы, штамповка, кессон-баки, плакировка, шпатлевки, этот химический впрыск… Это ведь нужно не только моему СБ. Это нужно внедрять на всех самолетах Советского Союза. У Поликарпова, у Яковлева, у Ильюшина.

— Совершенно верно, Андрей Николаевич, — кивнул я.

— Значит, мы не имеем права прятать это в стенах одного ЦАГИ, — Туполев решительно хлопнул ладонью по столу. — Я предлагаю немедленно организовать Всесоюзную конференцию авиаконструкторов и главных технологов авиазаводов. Совместную, под эгидой вашей Технической Инспекции и моего КБ. Мы соберем всех. Запрем их в зале и не выпустим, пока каждый не усвоит эти новые стандарты проектирования. Мы заставим отрасль шагнуть в будущее.

Я улыбнулся. Туполев быстро принял правила игры и сам возглавил революцию. При всей специфичности характера организационными способностями Бог его явно не обделил.

— Замечательно. Готов поддержать эту инициативу всеми полномочиями ЦК, Андрей Николаевич. Готовьте списки делегатов.

Прошло два месяца напряженной, изматывающей работы. И вот теперь, в просторном, гудящем от голосов зале Наркомтяжпрома в Москве, собрался весь цвет советской авиации. На инициированную мной Всесоюзную конференцию съехались главные конструкторы, ведущие инженеры и, что самое важное, — «красные директора» крупнейших серийных авиазаводов со всей страны.

Конференция началась с мощного, очень тонкого хода. На трибуну тяжело поднялся Андрей Николаевич Туполев. За время подготовки мы смогли согласовать с ним позиции, и решили что авторитет Андрея Николаевича в отрасли намного серьезнее моего, а потому ему и карты в руки.

Директора заводов, привыкшие слышать от Туполева вполне традиционные, консервативные речи, были поражены, когда он твердо занял мои позиции. Туполев обрушил на них технологическую революцию. Его голос заполнял зал, не оставляя камня на камне от старых методов.

— Киянка, ножницы по металлу и напильник — это вчерашний день, товарищи! — гремел Туполев, потрясая в воздухе сжатым кулаком. — Мы не ремесленники, мы индустрия! Отныне базой нашего производства становится плазово-шаблонный метод. Чертеж в натуральную величину, жесткий плаз, эталонный шаблон. Только так! Дальше — горячая объемная штамповка, потайная клепка и плакировка дюраля. Мы требуем от заводов стопроцентной взаимозаменяемости деталей. Выколачивать обшивку на коленке я больше не позволю!

В зале повисла шокированная тишина, которая вскоре сменилась тревожным ропотом. Для директоров серийных заводов эти слова звучали как приговор.

Один из них, грузный мужчина с красным, потным лицом, не выдержал и вскочил с места: — Андрей Николаевич! Да если мы сейчас остановим конвейеры, чтобы закупать прессы и размечать ваши плазы, у нас выпуск рухнет до нуля! План по валу сгорит! А его никто не отменял и не отменит! Нас же всех под трибунал отдадут за срыв поставок в РККА!

Ропот в зале превратился в гул одобрения. Директора были напуганы.

Пришло мое время. Я поднялся из президиума и подошел к трибуне. Шум в зале мгновенно стих — все прекрасно знали, что я выступаю не просто как конструктор, а как председатель всесильной Специальной Технической Инспекции ЦК, способной закрыть любой завод, как организатор всех опытно-конструкторских работ в военпроме.

— Товарищи, хочу сразу обозначить сроки внедрения технологий. Никто не собирается ломать отрасль через колено и срывать государственные планы, — спокойно, но твердо произнес я, оглядывая притихший зал. — Переход на новые технологии будет эволюционным. Мы утвердили график: в год на новые рельсы будут переводиться два-три завода, не больше. И процесс этот будет строго параллельным. Вы продолжите гнать серию проверенных старых машин — И-15, Р-5, Р-6, обеспечивая вал для армии. Но одновременно с этим, цех за цехом, вы начнете монтировать новое оборудование. Старое будет уходить постепенно, уступая место машинам нового поколения.

Дождался, пока директора немного расслабятся, и перешел к главному.

— Но чтобы вам было что выпускать на этих новых, передовых линиях, конструкторы должны сначала отработать эти сложнейшие машины. А что мы имеем сейчас?

Я патетически указал рукой на первый ряд, где сидели творцы советской авиации.

— Сейчас конструктор — это бесправный проситель. Николай Николаевич Поликарпов ютится в углу опытного цеха при серийном заводе и неделями умоляет директора выделить ему лишний токарный станок! Потому что директору плевать на опытный истребитель, ему нужно гнать план по старым бипланам! В таких условиях создать скоростную авиацию будущего невозможно! Нужно применить тот же метод, что мы приняли на двигателестроительных производствах: передать конструкторам директорские полномочия. Только там это сделано временно, чтобы рывком преодолеть наше отставание, а в самолетостроении эта мера нужна постоянно. Слишком быстро идет прогресс в авиации, слишком часто приходится разрабатывать новые машины!

Товарищи производственники тревожно прислушивались к моим словам. Все знали, что это правда, и я просто озвучиваю то, о чем все шептались в кулуарах. Но никто не ожидал столь радикального предложения.

— Конструктор должен стать полновластным хозяином своей производственной базы. Завод должен служить конструкторской мысли, а не наоборот. Поэтому я предлагаю создать два мощнейших Центральных конструкторских бюро. ЦКБ-1 — для одномоторных самолетов, истребителей и легких штурмовиков. И ЦКБ-2 — для двухмоторных бомбардировщиков и тяжелых машин.

В напряженном молчании я взял со стола заранее подготовленный документ.

— Для обеспечения их работы мы обязаны изъять из валового производства Наркомата два передовых предприятия. Московский Авиазавод номер один полностью переходит в подчинение ЦКБ-1, а Воронежский авиазавод — в ЦКБ-2.

По залу прокатился вздох изумления. Отнять у Наркомата два гиганта? Это была неслыханная дерзость. Из рядов директоров раздались протестующие возгласы.

Не успел гул утихнуть, как из первого ряда поднялся Сергей Владимирович Ильюшин, главный конструктор завода номер тридцать девять имени Менжинского. Человек основательный, спокойный и вдумчивый, он пользовался в отрасли колоссальным, непререкаемым авторитетом.