Оказавшись на другой стороне, она зажмурилась от света. Вздохнула – и влажный воздух тяжелым, почти осязаемым грузом обрушился на легкие, словно входил в них без спроса. Открыв глаза, она огляделась: каменные громады стен, высокий, до головокружения, расписной потолок, где зеленые тона смешались с астрологическими символами, арки, уходящие в сумрак. Потолок был частично разрушен. Через стекла, установленные на месте пробоин, поблескивали в вечернем солнце небоскребы Меркатории. Тея видела это место в путеводителях – одно из последних чудищ ушедшей эпохи, дожившее до наших дней – Центральный вокзал столицы Проценториума. Здесь – крупнейший транспортный хаб, с которого можно было отправиться в любую из точек страны. Конечно, при условии, что маршрут проложен с учетом доступности территорий и границ Саргума. Ведь закрытых районов в этой части света было не меньше, чем в любой другой.

Тея достала телефон и посмотрела на сохраненный ранее маршрут. Чтобы добраться до пункта назначения, ей нужен автомобиль. Железнодорожный транспорт уже не ходит здесь лет сто, а на воздушный не хотелось тратить средства. Аренда флайера стоила колоссальных, по меркам сотрудника архива, денег.

Пункт назначения – на окраине округа Меркатории. Не ближний свет, конечно, но что делать? Она осмотрела зал, нашла стойку заказа транспорта и взяла в аренду автомобиль. Достаточно раритетный, чтобы дорого не платить, но достаточно надежный, как ей показалось, чтобы не застрять в нем в аварии или не потерять «лишние» детали по дороге.

Уже сидя в машине и настраивая навигатор на требуемую точку назначения, она услышала телефонный звонок.

Посмотрела на дисплей.

Розенберг.

– Да? – она ответила на звонок.

– Альра… Тея… – послышалось из трубки. Голос Карла был не просто хриплым; он был изношенным, простуженным до самых глубин, каждый звук давался ему ценой долгой, мучительной паузы, с хриплым заглатыванием воздуха, словно человек, пытающийся говорить на излете сил. – Добралась?

– Я в порядке, уже в столице, – отрезала она, с внезапной резкостью откидываясь на спинку сиденья, пытаясь отстраниться от давящей жалости, которую вызывал этот голос. – Твой голос не стал лучше. Как легкие? Кашель? И кончай с этими имперскими замашками! «Альра»… – она цокнула языком с раздражением, в котором сквозила давняя, почти семейная привычка. – Ты уже давно не живешь в Империи!

– Прости старика, – просипел он, и в его тоне послышалась та особая, утомленная слабость, которую он так часто использовал как щит. – Все-таки столько лет на севере…

– Да-да, помню, госуправление, культура и прочее… – она резко перебила его, чувствуя, как по счету тают секунды, а с ними – ее деньги и терпение. – Не продолжай, а то наш звонок влетит мне в копеечку. Лучше скажи, ты по делу или просто узнать, как дела у твой «непутевой» протеже? – Она попыталась рассмеяться, но смех вышел коротким и нервным.

– Ха… – Он отозвался смешком, который тут же, страшно оборвавшись, превратился в приступ душащего, разрывающего кашля. В трубке послышался тяжелый, свистящий хрип – отчаянная борьба за глоток воздуха.

– Розенберг! – вскрикнула она, и ее рука сжала телефон так, что кости побелели.

– Звонили… из Аппарата. Не пускали? – он наконец выдохнул, пытаясь перевести тему, голос его звучал как выжатый лимон.

Карл был в курсе. Как обычно.

– Н-да, как мы и предполагали. Вот только я не думала, что они будут такими принципиальными.

– И как же ты прошла?

– Удивляюсь, что ты не в курсе, – она улыбнулась. – Павервольт неожиданно оказался на границе, а ты же знаешь, что в этом году он курирует Смотрины, а значит и всех послов. Вот и пропустил меня.

– А ты фартовая. Тебе везет. Только вышла за пределы архива и уже познакомилась с элитой Атриума Конкордии, – иронично хмыкнул Карл.

– Да, как утопленнику. Мне еще этого внимания не хватало, достаточно было и того, как надменно они смотрят, видя мой мизерный источник силы, – насупилась она.

– Да… Нужно… было… мне… ехать… – просипел Розенберг и опять зашелся в удушливом кашле. – Кстати, о Павервольте. Он заменил нашего кандидата.

– Что? – она даже рот открыла от изумления, и в душе ее что-то похолодело. – Розенберг, с чего такие изменения? Я уже заплатила за аренду машины!

– Павервольт сообщил, что с несколькими послами заминка, поэтому и переставил кандидатов с учетом, хм, предпочтений их родителей. А насчет машины… Не волнуйся, она все равно тебе понадобиться… а ту девушку заберет Озерский.

– Прекрасно! Этот северянин?! – вырвалось у нее с неподдельным отвращением. Рыжего пижона, тающего от самого себя в зеркале и считавшего только красивых и сильных людей достойными его общества, она не переносила. Она в принципе не переносила нарциссических и пустых людей. Возможно, потому что была их полной противоположностью, а может, из-за того, что завидовала.

– Ты спрашиваешь?

– Утверждаю.

– Не дрейфь. Подробности передаст мать на месте. Ты же понимаешь, насколько нам с тобой нужен кандидат… Чем проще, тем лучше….

Она уловила в его голосе ту самую, хорошо знакомую ноту – настойчивую, почти молящую. Ему было нужно, чтобы она согласилась. Нужно до боли.

– И как она отреагировала на изменения? – спросила Тея, вглядываясь в потолок салона, словно ища там ответа.

– Кто? – голос Розенберга дрогнул, он потерял нить.

– Мать! Ты точно в порядке?

– Да, извини. Отвлекся. Холодно… – протянул он задумчиво. – Сказала, что ее отец мной восхищался в молодости… – Пауза затянулась. И вдруг его голос прорвался горьким, почти яростным вопросом, в котором слышалась вся горечь старения и забвения: – Но, Тея, темная материя меня побери! Неужели я настолько стар, что меня какие-то «отцы в молодости» помнят?

– Ты – прекрасный, в меру упитанный мужчина в самом расцвете своего семидесятилетия, – выпалила она с нервным смешком, в котором звучала и жалость, и та особенная дерзость, что позволяет себе лишь очень близкий человек, видящий твое слабое место. – По меркам твоей же родины, тебе давно пора на домашний покой, под опеку социальных служб!

Карл в ответ пробурчал что-то ругательное, притворно-ворчливо, но смех его был коротким и тут же оборвался, перейдя в тот самый, душащий кашель, который терзал Тею куда сильнее, чем его слова.

– Розенберг! Всё, замолкай, отдыхай! Вводные я получила, – почти приказала она, чувствуя, как холодная тревога сжимает ей горло.

– Хорошо… тогда… до… – он снова закашлялся, но внезапно резко остановил ее, перейдя на сип. – Постой! Материя, чуть не забыл главное. Царство Алмарант стянула войска к южной границе Проценториума. Тея… на этот раз все серьезно. Я не уверен, что войны удастся избежать.

В трубке повисла тягостная пауза. Тея почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Ты о пацане беспокоишься? – тихо спросила она, уже зная ответ.

– До момента перехода на независимые территории он считается гражданином места рождения. Пока он не перейдет, мы не сможем… – он замолчал, подбирая слова, полные горькой безнадежности.

– Я помню, Розенберг. Я одна. Но обещаю, доставлю твоего «пацана» в целости и сохранности.

– И, Тея… – в его голосе вдруг прозвучала усталая усмешка. – Он не очень-то и «пацан». Скорее, юноша. Ему уже двадцать стукнуло. Ты ему в сестры годишься. Старшие.

– Пацан он и в северном Валдарионе – пацан, – отрезала она с внезапной холодностью, и быстро попрощалась, оборвав его многословие. – До связи, Карл!

Автомобиль тронулся с места и вскоре мчался вдоль длинной полосы побережья. Справа теснилась куча частных домиков, слева – солнце, точно расплавленный шар алого металла, медленно тонуло в черной полосе океанского горизонта. Близился девятый час. Скоро тьма сожрет все вокруг, и искать нужный дом в кромешной темноте было бы верхом безумия. С тревожным вздохом она взглянула на навигатор: до цели – еще минут сорок. Успеть до заката – почти нереально.

С мысленным стоном, подсчитывая в ущерб будущему бюджету сумму вероятных штрафов, она решительно нажала на газ.