Annotation

Она мечтает о покое. Чтобы не трогали, не впутывали ни в какие авантюры. Жить бы тихо, хоть в тени лишь бы счастливо. Но когда близкий человек оказывается при смерти, она соглашается заменить его стать послом на ежегодном отборе кандидатов.

Он циник, которому давно всё надоело; ищет власти, не терпит возражений и вообще не создан для душевных разговоров.

Их подопечный избалованный наследник корпорации, который собственными руками может себя уничтожить: по глупости, просто потому что характер взрывной.

Все они привыкли жить в мире, где человек человеку ресурс, где отношения либо плата, либо долг. И эти трое не должны были встретиться. Но судьба дама с чувством юмора. Цепочка не самых умных, не самых правильных, но человеческих выборов соединяет их и теперь уже не разорвать. А судьба, как известно, никогда не идёт на поводу у тех, кто привык рассчитывать всё заранее.

Мрачное техно-фэнтези с нуарной атмосферой, сложными героями и уникальной магической системой.

Наблюдатели

Сосуды наших душ

Пролог

Глава 1. Кодекс и кровь

Глава 2. Дружба и любовь

Глава 3. Сила и честь

Глава 4. Сеть и прах.

Глава 5. Сделка и долг

Глава 6. Осколки и зеркала

Глава 7. Победа и поражение

Глава 8. Архонт и архивариус

Глава 9. Шпили и тени

Конец ознакомительного фрагмента.

Наблюдатели

Сосуды наших душ

«Ты будешь мне платой, – шепнул кто-то злой. —

В твоих позвонках – лунный свет.

Я выплавлю слитки из желчи людской,

Иного лекарства здесь нет».

Я наблюдал, как в плавильных котлах

Кипит мирозданья руда,

Как души, на звездных зажатых зернах,

Теряли себя навсегда.

И каждый, кто был мне «ты» или «брат»,

Становился монетой звенящей,

И лики святые в рядах пестрят,

Но суть их – все тот же спящий.

Здесь все есть продажа, все есть базар,

Где каждый друг другу – плата.

Где взгляд – это вексель, любовь – товар,

И даже молитва – расплата.

Но есть здесь то, что нельзя растолочь

В пыльцу для алхимиков злых,

Что в самую, самую черную ночь

Сияет, как свет от живых.

Не тронь же меня своей алчной рукой,

Торговец тенями и снами!

Не всякий станет твоей тетивой,

Не все мы – товар перед вами.

Есть то, что не сжечь и не взвесить на вес,

Что в зеркалах не отлито,

Что шепчет: «Ты – нечто. Ты – не исчез.

И плата за нас не добыта».

Вот так мы и ходим – меж звезд и цены,

Меж обществом, что режет взглядом,

Где светят не деньги, не блеск седины,

А то, что нам свыше и рядом.

И каждый решает: пасть жертвой вещей,

Стать звонкой монетой на блюде,

Иль встать у истоков незримых дождей,

Где люди друг другу – люди.

Пролог

Ему оставалось несколько лет. От силы. Она знала это с пугающей, безжалостной точностью, но продолжала отдавать ему всё, что могла.

Без остатка.

Примерно два часа назад она уложила его на один прозекторский стол, а на второй легла сама. Запасной морг Атриума Конкордии с его инструкциями для криминалистов и холодным блеском хирургических инструментов мало походил на место, где спасают жизни. И всё же именно здесь они вдвоём вели свою тихую войну. Она – в прямом смысле, он – в переносном.

– Всё… – прохрипел в гробовой тишине старик на соседнем столе. – Достаточно. Закончили…

– Да, пожалуй, – лениво протянула она, намеренно растягивая слова. Вечно он думал о ней, даже когда его собственное дыхание стало нитью, готовой оборваться.

Она открыла глаза и повернула голову. Напротив лежал мужчина лет семидесяти, больше напоминавший измождённого деда из зимних сказок, нежели живого человека. Широкие плечи, могучий торс, облечённый в простую рубашку, – и ниже… пустота. Полное, безжалостное отсутствие ног. Кожа его была мертвенно-бледной. Седая, почти белая борода беспомощно скомкалась на груди, свешиваясь с холодного металла. Такие же короткие белые волосы венчали голову. Глаза закрыты.

На его висках, так же как и на её, пульсировал матовый обруч, на запястьях – браслеты и иглы, вонзённые в вену. Между ними от всех этих устройств, словно фантастическая паутина, тянулись проводники: от обруча и браслетов – слегка прозрачные и мерцающие, от игл – густо-алые. В центре этой паутины стоял белый блок трансфузионной системы – безжалостный насос, качавший не только кровь, но и нечто большее. Этот инструмент выжигал её изнутри, словно паразит, высасывая жизнь и передавая её старику.

– Система, – её голос прозвучал громче, чем хотелось. – Статус переноса одической энергии.

Короткий сигнал, и тишину рассек спокойный, бесстрастный бас:

– По состоянию на 22:04 перенос одической энергии, достаточной для выживания пациента, завершён. Уровень заполнения потенциала – 70%. Рекомендовано отключение во избежание необратимого физического урона донору.

– Что ж… Отключить передачу, – скомандовала она.

Свет по контуру потолка замерцал в мирном такте загрузки системы.

– Производится отключение трансфера од. 5%… 39%… 80%… 100%. Отключение произведено. Рекомендуется удалить трансфузионную систему.

Девушка нехотя, опершись на локти, поднялась. Спрыгнула со стола. В висках стучало, в глазах плясали тёмные пятна, но привычного тумана в голове не было – прогресс. Куда лучше, чем в прошлый раз, и уж точно не сравнить с первым, когда она не могла стоять на ногах. Старик тихо посапывал, погружённый в целительный сон. Она собрала аппаратуру: часть – в свой потёртый чемоданчик (оставлять следы было смерти подобно), часть – аккуратно вернула на места.

В углу, у выхода, ждала его инвалидная коляска с призрачным гулом двигателя и слабой воздушной тягой. Девушка подкатила её к столу и шутливо ткнула старика в бок.

– Вставай! Нам здесь не рады, ты и сам знаешь.

Он тяжело захрипел, веки дрогнули, открыв усталые, выцветшие от времени глаза, и на мгновение его взгляд, чистый и ясный, упёрся в потолок. Молчание затянулось, стало тягучим и плотным. Затем он медленно повернул голову и по-отечески погладил её по руке. Прикосновение было прохладным.

– Ты прекрасно знаешь, что мой срок на исходе. И с каждым разом ты отдаёшь мне всё больше сил. Я не вечен.

Его взгляд, словно у взгляда уходящего навсегда друга, тоской лёг ей на сердце. Под рёбрами предательски кольнуло.

Нет уж! Умереть здесь и сейчас она ему точно не позволит!

– Розенберг, – она прошипела так, что стало неясно – то ли это злость, то ли отчаяние. – Ты дал клятву. Ты не можешь меня оставить.

– Не могу, – согласился он тихо. – Именно поэтому… Я подал прошение на участие в Смотринах. В следующем году.

Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое, как гиря.

– Что? – она отпрыгнула от стола, будто её ударило током. На лице застыл чистый, нефильтрованный ужас. – А если… Если они узнают?

– Вероятность того, что они узнают, взлетит до небес, если я умру, а у тебя не останется клятвенного покровителя. Сколько ты продержишься одна? Месяц? Полгода? Ты же знаешь…

– Знаю, – бросила она сквозь зубы и со всей дури ткнула носком ботинка в колесо коляски. Железо звякнуло тупо и обиженно.

– Или, может, назад хочешь? – голос его был мягок, как взбитая перина, и оттого ещё опаснее.

– Нет, – сорвалось у неё слишком быстро, выдавая дрожь.

Она поправилась, сделав тон плоским:

– Нет. Я ещё, вроде как, жить планирую. Пока что.

Последнее добавилось шёпотом, предназначенным больше ей самой, чем ему.