Но, я повторяю, жалеть об этом я не вправе; сила духа не покидала, его до конца; он был окружен любящими, заботливыми людьми 2 и угас, оставаясь полноценной личностью и избегнув предсмертных мучений. Я храню о нем самые прекрасные воспоминания, и времени не удастся разрушить ту ни в чем не сравнимую близость, какая была между нами. Так редко случается, чтобы связь между двумя людьми не была омрачена привкусом горечи, и я благодарна судьбе за то, что эти отношения не вызывали у меня ни сожалений, ни задних мыслей.
Прощай. Я знаю, что у тебя очаровательные дети. Быть может, они застанут возрождение нашей страны и времена реванша. А что же говорить о нас?
Целую от всего сердца. Преданная тебе.
2
Париж, 8 декабря 1873_
Спасибо, что вспомнил обо мне. Неделю я провела в невероятных волнениях, терзавших мою бедную голову; душевное же мое состояние в некотором роде ничуть не лучше, чем у царя Мидаса, и я испытываю потребность беседовать с тростником.— Покуда у меня нет никаких причин жалеть о моей дерзости. В сочетании с величайшей осторожностью она, кажется мне, приносит больше пользы, чем вреда, поскольку благодаря ей можно узнать и полюбить тень великого человека.— Осторожность •способствовала тому, чтобы, как ты мог уже заметить, сбить любопытных со следа, а главное сбить со следа самого автора статьи 4.— Попытайся разыскать, что написал по поводу этого издания Тэн2. Весьма меня удовлетворяет и помогает совладать с нервами то, что достоинства женщины не попрано и ее честь остается вне игры. Конечно, ее портреты слишком льстивы, но такою она видится другу. И жаловаться тут не приходится.
Я вполне согласна с тобой по поводу того, что происходит в Версале3. Так и хочется отправить парламентаризм куда-нибудь подальше.
Г. Бл...4 умирает, что меня очень мучает. Дни и вечера я провожу с >его близкими друзьями.
3
Париж, 6 февраля 1874.
Я собиралась писать тебе, полагая, что Незнакомка тебя хоть сколько-нибудь интересует.”112 Если бы только она думала, что протянет пороховую нитку, которая, вспыхнув, ярко высветит ее лицо, она бы еще дважды подумала, однако сожаления дела не меняют. Я терпеливо сносила эти слухи, храня сдержанность и достоинство. Я не приняла ни единого приглашения, ни от кого, кроме ближайших друзей; я ни разу не поддержала разговора на эту тему; я позволила людям думать все, что им заблагорассудился, прося их лишь не обсуждать этой темы со мною.— В Булони ты скажешь, что тебе известны только слухи, распускаемые газетами 112; что ты пытался меня расспрашивать, но я просила тебя не говорить со мной об этом; к тому же, ты считаешь, что всем сплетням этим недостает правдоподобия. Посылаю тебе подборку прессы, которую прошу прочесть, ибо в ней превосходно отражена вся эта странная история. <...>
ЖЕННИ ДАКЕН. СОМНЕНИЕ
Не never spoke of lovef Mrs. Gore •.
Твердил он, что мой вид и робок, и уныл,
Хоть у меня глаза, как день погожий, ясны;
Что лицезреть меня счастливой жаждет страстно,
Но о любви не говорил!
Твердил он, что нежней звук слов моих печальный,
Чем ветерок в закатной тишине;
Что часто следит, как на воде зеркальной Свою надежду я баюкаю в челне.
Глухие двери отчужденья,
Где укрывалась я от мира, он раскрыл И в жизнь мою привнес смятенье,
Но о любви не говорил!
Твердил он, что своей веселостью смиренной Его пленяю и волную я,
И спрашивал, ужель не видит во вселенной Родной души душа моя.
Что это? Ложь? Иль испытанье?
Страх иль надежду он в меня вселил?
В ответ услышал он стенанье,
Но о любви — нет, не заговорил!
Леона 112.
ПРИЛОЖЕНИЯ
Л. Д. Михайлов
ПРОСПЕР МЕРИМЕ В СВОИХ ПИСЬМАХ
...Меня нимало не тревожит мысль, что письма мои в один прекрасный день будут изданы -при жизни или посмертно.
Я. Мериме.
1
Порой случается, что частные письма, интимная переписка двух или нескольких корреспондентов может вдруг стать большой литературой, читаемой с не меньшим волнением и интересом, чем увлекательнейшие романы или же отмеченные неподдельной силой чувства сборники стихов. Тут, конечно, очень многое зависит от того, кто эти письма писал: большой ли писатель был их автором, сумел ли он вложить в них жар души и метания сердца, но также, вне всяких сомнений — литературное мастерство, т. е. продуманность композиции и стиля, само точное ощущение жанра письма как подлинного человеческого документа.
В отдельные периоды истории литературы эпистолография выделяется во вполне определенный, хорошо осознаваемый современниками литературный жанр. В нем складываются и свои внутренние законы, и закономерности читательского восприятия. Помимо чисто художнических приемов, определенных риторических правил, на первый план обычно выдвигаются неподдельность человеческого документа, непосредственность чувств и мыслей, открытая, подчеркнутая исповедальность.
При этом может так случиться, что из всего творческого наследия автора письма его оказываются едва ли не самым интересным и ценным. Возможны даже такие случаи, когда эпистолография —* это единственное, чем вошел он в историю словесности. За примерами вряд ли надо далеко ходить — таковы Плиний Младший, госпожа де Севинье, Честерфилд или президент де Бросс.
Не приходится удивляться, что непосредственность и сиюминутность письма, его документальность были широко использованы как литературный прием, что положило начало фиктивным эпистоляриям, где автор письма становился литературным персонажем, а переписка выстраивалась в соответствии с хорошо продуманным, подчас достаточно сложным развитием сюжета. Произведений, написанных в форме писем, переписки двух или нескольких корреспондентов,— великое множество. Есть здесь и свои бесспорные шедевры.
Частные письма, со всей их интимной доверительностью и кажущейся непосредственностью, могли преследовать и иные цели: они как бы отрицали свое основное предназначение — быть адресованными одному лицу — и обращались уже ко многим, становясь тем самым одной из разновидностей публицистики.
Но мы сталкиваемся — все чаще и чаще — и с иными видами переписки. Не предназначавшиеся изначально для чужих глаз те или иные комплексы писем приобретают черты подлинных «литературных памятников», занимая достаточно заметное место в художественной словесности. Как правило, такие эпистолярии принадлежат перу крупных писателей или общественных деятелей. Иногда это переписка-полемика, как письма Ивана Грозного и князя Курбского, иногда это захватывающий творческий диалог, как переписка Гёте и Шиллера или Андре Жида и Роже Мартен дю Тара. Иногда же это своеобразный эпистолярный дневник, как, например, письма Бальзака к Ганской или письма Стендаля к сестре Полине.
Остаются, наконец, письма любовные: письма Гёте к Беттине фон Арним, письма Виньи к загадочной Августе, переписка Жорж Санд с Альфредом де Мюссе. К этой интимной, глубоко личной переписке должны мы отнести и знаменитые письма Проспера Мериме к его «незнакомке».
О значении этих писем, о том, как они были встречены, какой имели успех и сколько породили загадок, мы еще скажем. Сейчас же отмётим, что они несут на себе отчетливые черты «литературного памятника». Но «литературного памятника» особого. Они стали памятником — и как образец высокого литературного мастерства, и как волнующий человеческий документ — помимо и даже вопреки воле их автора. Сам Мериме публиковать эти письма не предполагал, хотя и не исключал такой возможности. Он, бесспорно, хранил ответные письма своей корреспондентки (как и письма всех тех, с кем вел активную переписку,— Стендаля, Тургенева и многих других его друзей, коллег и светских знакомых), но весь его драгоценный для истории литературы архив погиб в дни Коммуны во время пожара в парижской квартире писателя по Лилльской улице, 52.
