Прощайте,
14
Авиньон, <Р> сентября <1834).
Вот уж сколько дней я не получаю от Вас ни весточки и почти столько же сам Вам не писал. Однако ж меня можно извинить. Говоря по совести, род занятий, который я избрал себе,— один из самых изнурительных. Всякий день надобно либо пешком ходить, либо ехать куда-то на почтовых, а по вечерам, несмотря на усталость, наскоро строчить не,менее дюжины страниц дурацкой прозы. Я имею в виду лишь обыкновенную писанину, ибо время от времени мне приходится еще и отчитываться перед моими министрами. Хорошо хоть, что они ее не читают, и я могу безнаказанно писать любые глупости.
Места, по которым я езжу, прелестны, но люди здесь неимоверно глупы. Никто рта не раскроет — разве затем, чтобы себя похвалить; и так все — от господина во фраке до последнего носильщика. Тут и намека нет на тот свидетельствующий о душевном благородстве такт, какой я с вящим удовольствием подмечал у простолюдинов в Испании. Во всем, же остальном нет места, которое более напоминало бы мне Испанию *. И вид самого города, и окрестности — все похоже необыкновенно. Работники спят в тени и запахиваются в плащ с видом столь же роковым, что и андалузцы. Повсюду — запах чеснока и прованского масла мешается с ароматом апельсинов и жасмина. Над улицами днем протянуты
тенты, а у женщин — маленькие, прелестно обутые ножки. Даже языкг простонародья издали можно принять за испанский23 24. Но самое разительное сходство — в засилии комаров, блох и клопов, которые решительно не дают спать. И мне придется еще целых два месяца влачить подобное существование, прежде чем я снова встречусь с людьми! Я то и дело думаю о моем возвращении в Париж, и воображение рисует мне бесчисленное множество пленительных мгновений, какие я мог бы с Вами провести. Но, верно, самое большее, на что я могу надеяться,— это увидеть Вас на миг издали и быть облагодетельствованным легким кивком головы в знак того, что Вы меня узнали.............
Вы просите прислать рисунок романской капители. У меня не осталось ни единого. Все наброски я отослал в Париж. К тому же одна лишь капитель была бы Вам неинтересна. Украшают ее обыкновенно либо* дьяволы, либо драконы, либо святые. А в дьяволах первых веков христианства нет ничего привлекательного. Что же до драконов и святых, я уверен, Вам они ни к чему. Зато я начал рисовать для Вас маконский: костюм 3. Это единственный из всех виденных мною костюмов, в котором присутствует хотя бы некоторая доля изящества; однако и в нем пояс расположен так странно, что самая тонкая талия ничем не отличается от самой объемистой. Надобно иметь особенное сложение, чтобы носить такой костюм. Дешевизна хлопковых материй и легкость сообщения о Парижем изгнали вовсе национальные костюмы.
10 сентября — Вчера вечером я устроил себе нечто вроде вывиха. И теперь пишу, положив ногу на стул,— в ярости, передать которую трудно. Когда же спадет на ноге отек? That is the question1*. Если мне-придется провести здесь еще пять-шесть дней, я не знаю, что со мной станет. Кажется, уж лучше бы заболеть серьезно, нежели застрять вот так, из-за сущей безделицы. Болит, однако ж, довольно сильно.
В Авиньоне множество церквей и дворцов, обыкновенно с высокими зубчатыми башнями, прорезанными щелями бойниц. Папский дворец4 являет собою пример средневековой крепости. Свидетельство тому, сколь любезны и мирны были нравы, процветавшие тут в XIII—XIV веках. В папском дворце вы поднимаетесь на сотню ступенек по извилистой лестнице, и вдруг перед вами вырастает стена. Вы поворачиваете голову — и на высоте пятнадцати футов взору вашему вйовь открываются уходящие вверх ступени, до которых можно добраться лишь при помощи веревочной лестницы. Есть там и подземелья, служившие для нужд инквизиции. Вам показывают печи, где калили щипцы, чтобы мучить еретиков, и остатки сложнейшей машины для пыток. Авиньонцы столь же гордятся своею инквизицией, сколь англичане своею Magna Charta 24*. «У нас тоже,— заявляют они,— сжигали на кострах, а у испанцев это было уже потом!»
Несколько дней тому назад, во Вьене 5, я видел античную статую 6, которая перевернула все мои представления о римской скульптуре. Я привык видеть идеал красоты, подправляющий природу. Там же было нечто совсем иное. Статуя изображала толстую матрону с огромной, слег-ка отвислой грудью и складками жира на бедрах, как у рубенсовских нимф. Скопировано все с поразительной верностью. Интересно, что говорят на сей счет господа из Академии?
Прощайте — вот-вот приедет почта. Пишите мне в Монпелье, а потом — в Каркассон. Надеюсь, мне не придется слишком долго ждать Ваших писем — они всегда приносят мне столько счастья.
Еще раз прощайте.
15
Тулон, 2 октября 1834.
Давно я не писал Вам, друг любезный. Лишь только моя нога приняла обычные свои размеры, мне захотелось наверстать потерянное время и «совершить несколько поездок по здешним краям. Я сумел даже установить разницу между клопами — уроженцами Карпантра и клопами в Оранже, Кавайоне, Анте и других местах. Почти все они могут лишить -сна честного человека. Я не стану Вам рассказывать ни о прекрасных вещах, какие мне довелось увидеть, ни о humbugs *, которые я обнаружил. Но знаете ли Вы, что означает draquet? Это то же самое, что fantasty. Сейчас объясню значение двух этих дикарских слов: для начала надобно знать, что богатство департамента Воклюз — это прежде всего шелка. В каждом крестьянском, доме выращивают червей и сучат шелк, от чего, во-первых, в воздухе висит зловоние, а во-вторых, очень часто шелкопрядов находят прямо на ягодных кустах. В сумерках иные крестьянки довольно неосмотрительно обирают с кустов этих шелкопрядов и кладут себе в корзины. Мало-помалу корзина тяжелеет и в конце концов вес ее увеличивается настолько, что бедная женщина потом -обливается. Когда же после долгого и тягостного пути крестьянка приходит на берег ручья, нести эту корзину дальше она просто не в силах и вынуждена опустить ее на землю. Оттуда немедля выскакивает маленькое ухмыляющееся, существо с громадной головою и с хвостом, как у ящерицы, и бросается в ручей с криком: «M’as ben porta!», что означает по-провансальски или на языке draquets «Спасибочко за доставку!» Я встречал уже нескольких женщин, одураченных этими хитрющими дьяволятами, и меня чрезвычайно огорчает, что я ни разу не видел их -сам. Я, право же, получил бы от знакомства с ними живейшее удовольствие.
Моя поездка затягивается по той причине, что дни становятся короче. Завтра я еду во Фрежюс 1, а оттуда отправлюсь на Леренские острова, где надеюсь увидеть развалины первой христианской церкви на Западе 2. Я более чем наполовину уверен, что ничего там не найду. Но
надобно относиться совестливо к своему делу и инспектировать все исторические памятники.
На свете нет ничего грязнее и прелестнее Марселя. Столь же грязны и прелестны его жительницы. Каждая — с характером, прекрасными черными глазами, с прекрасными зубами, крошечными ножками и тончайшими щиколотками. Одеты же изящнейшие эти ножки в чулки грубой вязки цвета марсельской грязи, толстые и штопанные — перештопанные нитками двадцати разных цветов. Платья у них сшиты дурно, вечно мятые и в пятнах. Прекрасные черные волосы большей частью своего блеска обязаны сальным свечам. Добавьте к тому чесночные ароматы, смешанные с чадом прогорклого прованского масла, и Вы получите представление о марсельском колорите. Какая жалость, что в мире нет ничего совершенного! И все же, они очаровательны. Вот это настоящая победа.
Вечера, теперь уже совсем долгие, начинают тяготить меня невыносимо. Разумеется, мне надобно отписать целые тома писем и отчетов для моих двух, а то и трех министров. Приятнейшие эти занятия никак не мешают мне вот уже три недели пребывать в хандре. Сны мне- снятся наимрачнейшие, и мысли, меня одолевающие, также не слишком радужны. И ни слова от Вас! А мне так это необходимо. Если Вы напишете тотчас же, адресуйте письмо на Каркассон. Весточка от Вас нужна мне. чтобы вернуться к жизни.
