нах на возвращение, если они у Вас есть. У нас стоит чудесная погода, но настоящего тепла нет. Вы же, сдается, наслаждаетесь и красотою, и теплом, с чем я Вас и поздравляю. Прощайте, друг любезный . . .

234

Канны, 16 февраля 1861.

Любезный друг мой, я пишу Вам в грустнейшем расположении духа, всецело занятый приготовлениями к отъезду. В путь я пускаюсь завтра гпоутру и намереваюсь быть в Париже послезавтра вечером, если вовремя доеду до Тулона, чтобы пересесть на поезд. Я надеялся продлить пребывание тут до тех пор, пока не завершится составление адреса, но, во-первых, высокая должность, какою меня пожаловали,— хотя я бы с легкостью без нее обошелся,— обязывает меня быть точным. С другой же ^стороны, мне пишут, что в сенате одерживают верх паписты и легитимисты и что мой голос при голосовании не будет лишним. Это вселяет :В меня ужас, и надобно сопротивляться по мере сил, если есть хоть малейшая к тому возможность.

В последние дни у меня было много визитеров, что и помешало мне написать Вам. Заезжали парижские друзья и г. Эллис, который приехал яровести со мною несколько дней. Пришлось исполнять роль гида — показывать окрестности и устраивать торжественные приемы. Так что, против обыкновения, я почти не везу рисунков. Отсутствие Ваше в Париже сделалось причиною двух несчастий. Первое: я совершенно забыл подарить к Новому году книги дочерям госпожи де Лагрене. И второе: я в равной мере забыл о дне Святой Евлалии ^&. Кроме цветов в этом тсраю нет ничего, что можно было бы послать в Цариж, да и то одному Богу известно, в каком состоянии они бы дошли. Посоветуйте, что делать: я, по обыкновению, в полнейшем замешательстве и на сей раз лишен возможности переложить все на Ваши плечи.

Благодарю Вас за труд, какой Вы взяли на себя по выбору джебиры. Хотелось бы, чтобы она была побольше, ибо я предполагаю брать ее в ^путешествия в качестве дорожной сумки.

Бедняжка княгиня Малахова² — человек чудесный, не очень, правда, образованная, особенно по части французского языка. Она, как мне представляется, совершенно под пятою у гнуснейшего чудовища — своего мужа, который груб и в манерах и, вероятно, в расчетах. Впрочем, говорят, она превосходно к этому приспосабливается. Если увидите ее, поговорите с нею обо мне и о наших театральных представлениях в Испании. Мне сказали, будто ее брат \ юноша весьма учтивый, с приятнейшей наружностью и к тому же поэт, должен на некоторое время поехать -с ней в Алжир.

Прощайте, любезный друг мой; доброго Вам здоровья и берегите себя!

235

Париж, 21 марта <1861>,

Друг мой любезнейший, благодарю Вас за письмо. Возвратившись в Париж, я оказался словно бы среди дикого зверья. Начать хотя бы с нашего представления в Сенате как говаривал г. Журдеп², никогда в жизни мне не приходилось слышать столько глупостей. Каждый держал за пазухою речь, которая так и просилась наружу. Пример как всегда заразителен, и я произнес свой speech вслед за г. Робером Уде-ном, без всякой подготовки, точно у меня есть на то природный дар. Поначалу боялся я ужасно, но потом взял себя в руки, вспомнив, что передо мною сидит всего лишь две сотни глупцов, поэтому волноваться мне решительно нечего. В результате г. Валевский³, которому я предлагал выделить значительный бюджет, обидевшись на мои добрые слова о его предшественнике \ храбро, объявил, что голосует против моего предложения. Г. Троплон, рядом с которым я сидел, как и положено секретарю ⁵, высказал мне шепотом свои соболезнования; я же ответил, что непьющего министра напиться не заставишь. Слова мои не преминули тотчас передать г. Валевскому, который, решив, что это эпиграмма, кланяется со мною теперь чрезвычайно холодно; я, однако ж, несмотря ни на что, продолжаю гнуть свою линию.

Второй докукою в последние дни стали для меня официальные и прочие ужины в городе, на которых подают все ту же рыбу^ то же филе, тех же омаров и пр. и где бывают одни и те же люди, всякий раз одинаково скучные.

Но самое докучливое из всего — это взрыв католицизма. Вы и вообразить себе не можете, в каком крайнем раздражении находятся нынче католики. Из-за любого пустяка Вам готовы глаза выцарапать — к примеру, если Вы их не закатываете, когда , речь заходит о святом мученике ⁶, или если Вы спрашиваете, да к тому же без всякого умысла, как это сделал я, кого же все-таки мучали.

Я умудрился устроить себе и еще одну неприятность, выразив удивление тем, что королева Неаполитанская согласилась позировать фотографу, стоя среди винных бочек. Мои слова преукрасили, и вышла глупость, превосходящая все, что Вы можете себе вообразить.

А как-то вечером одна дама спросила меня, видел ли я австрийскую императрицу. Я ответил, что она показалась мне очаровательной. «Ах! Значит она — совершенство!» — «Да нет, черты ее лица неправильны, но это пожалуй приятнее, чем если бы они были классическими».— «Ах, вот как, сударь, значит она для Вас — воплощение красоты! Слезы застилают глаза от восторга!» Вот Вам современное общество. Потому я и бегу от него, как от чумы. И куда подевался прежний французский свет?!

Последняя же неприятность, да притом грандиозная, связана с представлением «Тангейзера»⁷. Одни утверждали, будто парижская постановка была оговорена одним из тайных пунктов договора в Виллафран-! ке; другие же — будто, присылая нам Вагнера, нас вынуждают восхищаться Берлиозом. Нельзя, однако ж, не признать, что музыка эта весьма необычна. Мне представляется, что я мог бы завтра же написать что-нибудь подобное, слушая, как мой кот разгуливает по клавиатуре рояля. Спектакль был любопытен чрезвычайно. Княгиня Меттерних* делала над собою чудовищные усилия, дабы выказать понимание и вызвать аплодисменты, которые никто не поддерживал. Все зевалц, стараясь прежде всего сделать вид, будто могут разгадать сию загадку без ключа. Под ложею госпожи де Меттерних говорили, что австрийцы берут реванш за Сольферино. И добавляли, что речитативы смертельно скучны, а арии изнурительны. Вот и попробуйте понять. Мне кажется, что Ваша арабская музыка должна как следует подготовить Вас к этому адскому шабашу. Провал чудовищный! Обер ⁹ говорит, что это — тот же Берлиоз, только без мелодии.

Погода у нас ужасающая: ветер, дождь, снег и мороз; изредка выглядывает солнце, да и то на несколько минут. Море, кажется, бурлит все время, и я рад, что Вы возвращаетесь не теперь.

Говорил ли я Вам, что познакомился с г. Бланшаром ¹⁰, который собирается обосноваться на улице Гренель? Он показал мне премилые акварели — русские и азиатские сцены, которые я нашел весьма характерными и исполненными таланта и вдохновения.

Я хотел бы Вас позабавить новостями, но не нахожу ничего, что стоило бы отправлять за море. Папа, по убеждению моему, месяца через два уйдет, и либо там мы его и добьем, либо он сговорится с пьемонтцами, но так, как нынче, продолжаться не может. Верующие поднимают истошный крик, однако ж народ и потомственная буржуазия настроены против папы. Я надеюсь и верю, что Исидор ^и разделяет эти чувства.

Возможно, мне придется отправиться на несколько дней в поездку по югу с бывшим моим министром ¹² и провести там скучнейшие пасхальные дни. Вы ничего не пишете ни о Вашем здоровье, ни о цвете лица. *Со здоровьем, кажется, у Вас все благополучно, а что до остального — боюсь, не слишком ли Вы загорели.

Прощайте, любезный друг. От души благодарю Вас за джебиру. Возвращайтесь в добром здравии; пополневшая Вы приедете или худенькая, обещаю Вас признать.

Целую Вас очень нежно.

236

Париж, 2 апреля 1861.

Любезный друг мой, пропутешествовав всю страстную неделю *, я валюсь с ног от усталости после бессонной и чудовищно холодной ночи. Держу в руках Ваше письмо и от души радуюсь тому, что Вы уже по