227

Париж, 16 октября 1860.

Друг мой любезный, Ваше письмо за № 5 я получил не так скоро, как должны идти срочные письма. Полагаю, что виной тому шквалы, о которых, что ни день, нам сообщает газета. На Средиземном море в нынешнем году они, похоже, частые гости. От души завидую солнцу и теплу, которыми Вы наслаждаетесь. А здесь все время дождь или туман, кое-когда сыро и тепло, а чаще— холодно и всегда до крайности неприятно. Париж по-прежнему совершенно безлюден. Вечерами я читаю, а то и просто сплю. Третьего дня мне вздумалось послушать музыку, и я отправился к итальянцам. Давали «Цирюльника» *, Музыка эта — самая веселая из всех когда-либо написанных — исполнялась людьми, глядя на которых можно было подумать, что все они, как один, вернулись с похорон. Мадемуазель Альбони², представлявшая Розину, пела восхитительно, но нудно, как шарманка. Слушая же Гардони³, казалось, что перед Вами добропорядочный господин, до смерти боящейся, как бы его не приняли за актера. Будь я Россини, я, по-моему, всех бы их побил. Один Базилио,— имени актера я не помню,— казалось, понимал, что поет. Вы обещали прислать мне точное и обстоятельное описание уймы интереснейших вещей, которые я лишен возможности видеть. Пользуясь привилегией Вашего пола, Вы вхожи в гаремы и можете беседовать с женщинами. А мне хотелось бы знать, как они одеты, чем занимаются, что говорят, что думают о Вас. Вы упоминали также про танцы. Я полагаю, они интереснее того, что можно увидеть на парижских балах, но мне надобно более подробное описание. Постигли ли Вы смысл того, что видите? Вы же знаете, что все, относящееся к истории человечества, представляет для меня громаднейший интерес. Отчего Вы не передаете на бумаге всего, что видите и слышите?

Не знаю, состоится ли в нынешнем году Компьень. Мне сказали, что императрица, которую я еще не видел, по-прежнему в глубочайшей скорби. Она прислала мне прекрасную фотографию герцогини Альба, снятую более чем через сутки после ее кончины⁴. Кажется, будто она мирно спит. Кончина ее была очень легкою. За пять минут перед тем, как покинуть этот мир, она смеялась над валенсийским выговором своей горничной. Известий от самой госпожи де Монтихо я не получал со времени ее отъезда. И очень боюсь, что бедная женщина этого удара не перенесет. Я завяз в крупных академических интригах. Теперь речь идет не о Французской Академии, а об Академии Изящных Искусств. Один из друзей моих — главный туда кандидат, однако ж Его Величество велел уступить место г. Османну⁵, префекту. Разыгрывается свободное кресло академика. Академия негодует и собирается избрать моего друга против его воли. Я поддерживаю друга моего изо всех сил и хотел бы при случае сказать императору, что, вмешиваясь в дело, его не касающееся, он наносит себе тем величайший вред. Надеюсь, я доведу дело до конца, и великий наш правитель получит надлежащее число черных шаров ⁶. В итальянской эпопее много забавного и,— как говорят в кругу немногих оставшихся здесь честных людей,-** еще больше странного. Мало-помалу начинает появляться кое-кто из мучеников Кастельфидар-до⁷. В целом они не слишком высокого мнения о Ламорисьере, который не стал бы героем, когда бы его им не объявили. На днях я видел тетушку одного юного восемнадцатилетнего мученика, который сам сдался в плен. Она сказала, что пьемонтцы обращались с ее племянником ужасно. Я приготовился услышать нечто содрогающее душу. «Представьте себе, сударь, всего через пять минут после взятия в плен бедный мальчик лишился своих часов. Золотых охотничьих часов, которые я ему подарила!».

Прощайте, друг любезный, пишите мне часто. И рассказывайте, что Вы делаете. Да поподробнее.

228

Париж, 24 октября 1860.

Любезнейший друг мой, Ваше письмо от 15-го получил. G ответом запоздал, так как ездил за город к кузену; днем я там гулял, а вечерами играл в трик-трак. Словом, ленился — дальше некуда. Благодарю Вас за* подробные описания, которые надобно бы, однако ж, сопроводить комментариями и иллюстрациями, уж во всяком случае в рассказе о национальных танцах; из слов Ваших я заключаю, что они напоминают, видимо, танцы гренадских цыганок. Вполне вероятно, что их музыкальные мотивы и содержание сходны с мавританскими. Я не сомневаюсь в том, что какой-нибудь араб из Сахары, глядя, как в Париже танцуют вальс, может решить,— и не без основания,— что француженки тоже изображают пантомиму. Когда пытаются добраться до сути вещей, в конце’ концов возвращаются все к тем же основным понятиям. Вы убедились в этом, изучая со мной мифологию. Но стыдливые недомолвки в объяснениях Ваших я решительно не приемлю. Довольно существует различных эвфемизмов для того, чтобы описать мне все, а Вы заставляете меня просить Вас об этом. Так что в следующем письме потрудитесь исправиться. Должен признаться, что с каждым днем чувствую себя все хуже. И начинаю покоряться неизбежному, хотя ощущать, как ты стареешь и мало-помалу угасаешь, очень грустно. Вы спрашиваете, в чем причина нынешних беспорядков. Вам все это еще не надоело! К несчастью, никта ничего не понимает. Почитайте сегодняшний «Конститюсьонель». Там помещена интересная и вдохновенная статья Л а Геронньера ⁴. Вкратце он говорит следующее: «Я не могу одобрять, когда нападают на людей, никому не сделавших зла, но с другой стороны, меня нисколько не интересуют те, кого грабят, и я вовсе не хочу ничем, кроме советов, им помогать». Вчера я ездил в Сен-Клу, где обедал почти наедине с императором, императрицей и «Господином сыном», как именуют его в Лионе; все они в добром здравии и превосходном настроении. С императором я имел долгую беседу, касавшуюся главным образом древней истории и Цезаря. Меня удивила легкость, с какою он понимает различные ученые вещи; ведь вкус к ним он обрел не так уж давно. Императрица рассказала мне довольно любопытные эпизоды из своего путешествия на Корсику: епископ заговорил с ней о бандите по имени Бозио, чья история будто бы повторяет сюжет «Коломбы». Это честнейший малый, который, послушавшись советов одной женщины, совершил два-три пустяшных убийства. А теперь, вот уже несколько месяцев, за ним охотятся, правда, до сей поры безуспешно; посадили в тюрьму нескольких женщин и детей за то, что они якобы носят ему пищу, но самого его поймать не могут. Никто не знает, где он. Ее Величество, читавшая известный Вам роман, заинтересовалась этим человеком и сказала, что была бы очень рада, если бы ему дали возможность покинуть остров и переправиться в Африку или в другое место, где он мог бы стать хорошим солдатом и честным человеком. «Ах, сударыня! — воскликнул епископ.— Вы разрешите передать ему Ваши слова?» — «Как, Ваше Высокопреосвя-8 Проспер Мериме щенство, значит Вы знаете, где он?» Вот Вам общее на Корсике правило: самый отъявленный негодяй всегда оказывается родней самому достойному человеку. И несказанно удивило императорскую чету то, что бессчетное множество раз их просили о помиловании, но ни разу о деньгах; императрица возвратилась оттуда в совершеннейшем восхищении.

Встреча в Варшаве провалилась ²; австрийский император пожаловал без приглашения и натолкнулся на вежливость, какую проявляют обыкновенно по отношению к чересчур любопытным людям. Ничего серьезного там не произошло. Австрийский император стремился доказать, что так же как для Австрии представляет опасность Венгрия, для России представляет опасность Польша, на что Горчаков³ ответил: «У Вас одиннадцать миллионов венгров, тогда как вас, немцев, три миллиона. А нас, русских, сорок миллионов, и мы не нуждаемся ни в чьей помощи, чтобы управиться с шестью миллионами поляков. Следовательно, никаких взаимных обеспечений быть не может». Сдается мне, что Англия покуда успокоилась и вполне возможно и даже вероятно, что она пойдет на какие-то уступки нам и займет нашу позицию в отношении Италии. В этом случае, я полагаю, войне не бывать, при условии, правда, что Гарибальди не свалит всю вину на область Венето; однако ж итальянцы куда осторожнее, чем о них думают. Из Неаполя мне пишут, что сумятица достигла там апогея и что пьемонтцев ждут с тем же нетерпением, с каким в 1848 году мы встречали в Париже линейные войска. Все страстно желают восстановления порядка и уповают лишь на Виктора-Эммануила. Впрочем, Гарибальди и Александр Дюма ⁴ превосходно настроили на нужный лад умы,—как, скажем, ледяной дождь настраивает на горячий ужин. Прощайте, друг любезный; я намереваюсь вскоре выехать в Канны. В Марселе я буду к середине ноября и передам Ваш пакет в пароходное бюро. Описывайте мне нравы во всех подробностях и не бойтесь оскорбить мои чувства. Берегите себя хорошенько и не забывайте обо мне.