Я сижу тут в ужасающем городишке, прилепившемся к высокой горе, терзаемый провинциалами и всецело поглощенный подготовкою к речи, которую завтра должен произносить. Приходится представительствовать, а Вы знаете меня довольно, чтобы понимать, в какой мере ненавистно мне положение должностного лица. Утешением служит для меня милейший мой спутник 1 и восхитительная церковь, которая обязана мне тем, что на сей момент не превращена в руины. Впервые я увидел ее вскоре после нашей с Вами встречи56 в ***. И сегодня спрашиваю себя, были ли мы тогда безумнее, чем теперь.
Верно лишь то, что представление наше друг о друге, возможно, было совсем иным, нежели теперь. И если бы тогда мы знали, в какой
мере будем портить друг другу кровь, Вы думаете, нам захотелось бы встречаться снова? Холодно тут ужасно, да к тому же льет дождь и сверкают молнии. Мне надобно еще написать целую стопку официальных бумаг, и потому я покидаю Вас без особого труда, тем более что нынче я не в том настроении, чтобы говорить Вам нежности. Собою я недоволен не менее, чем Вами. Существует, однако ж, тьма разных вещей, которые злят меня еще больше. Через несколько дней я буду в Дижоне3. Если Вы пожелаете написать мне туда, я буду рад, особенно если под пером Вашим родятся слова менее жестокие, чем те, из каких состояло последнее письмо. Вы и представить себе не можете, как мы проводим вечера в гостинице. К самым приятным мыслям, меня посещающим, я отношу идею провести в Италии время, какое останется у меня между этой поездкою и путешествием в Алжир. Вы же, со своей стороны, по-видимому, намереваетесь быть в деревне в то время, когда я вернусь в Париж. Что-то выйдет из всех э' их планов? Накануне отъезда я видел г. де Солеи 4, который незадолго перед тем получил письмо из Метца. В нем много добрых слов говорится о Вашем брате5; он весьма пришелся по душе людям, которым его рекомендовали. Я написал бы Вам о том раньше, когда бы не тысяча предотъездных хлопот.
Прощайте. Сдается мне, что, побеседовав немного с Вами, я чувствую себя лучше. Будь у меня побольше бумаги и поменьше служебных донесений, которые я должен составлять, я, верно, мог бы теперь сказать Вам даже что-нибудь нежное. Вы знаете, что приступы гнева у меня всегда кончаются подобным вот образом.
В Дижон, до востребованья; да не забудьте помянуть все титулы мои и званья.
75
Сен-Люписен, 15 августа 1843, вечером.
В 600 метрах над уровнем моря.
СрсЪи океана 6лоху весьма прытких и прожорливых.
Письмо Ваше сугубо дипломатично. Им Вы подтверждаете аксиому \ гласящую, что слово даровано человеку затем, чтобы он мог скрывать свои мысли. К счастью Вашему, постскриптум меня обезоружил. Зачем выражаете Вы по-немецки то, о чем думаете по-французски? Означает ли это, что Вы думаете так только по-немецки,— иными словами, не думаете так вовсе. Я не желаю этому верить. Однако ж некоторые черты в Вас раздражают меня до крайности. Как можете Вы еще меня стесняться? Зачем Вы никогда не хотите произнести слова, которые могли бы доставить мне столько радости? Неужто Вы думаете, что в чужом языке можно найти равноценные выражения?
Вы и вообразить себе не можете, где я нахожусь.
Располагается Сен-Люписен в горах Юры 2. Он неповторимо уродлив, грязен и полон блох. Скоро мне предстоит лечь спать, и ночь я проведу, как когда-то в Эфесе. Но к несчастью, пробудившись, я не увижу ни лавровых деревьев, ни греческих развалин. Отвратительный край!
Я часто думаю, что если сеть железных дорог будет разрастаться, мы сможем поехать вместе в такое вот место, и тогда оно будет выглядеть куда краше. Здесь удивительное множество цветов, чистейший живительный воздух, а звук человеческого голоса разносится на целое лье кругом. И в доказательство того, что я думаю о Вас, вот Вам цветочек, сорванный мною во время прогулки на закате. Это — единственный, который можно послать: Все же другие слишком велики. Что-то Вы поделываете? О чем думаете? Правда, Вы никогда не скажете мне, о чем на самом деле думаете, и спрашивать Вас о том — чистое с моей стороны безумие. После отъезда немного мне выпало приятных мгновений. Вечно свинцовое небо; множество всевозможных происшествий и превратностей пути. То колесо сломается, то синяк появится под глазом,— все это худо ли, бедно ли, но поправимо. А вот к одиночеству привыкнуть я никак не могу. И мне кажется, что в этом году я переношу его тяжелее обыкновенного. Я имею в виду сочетание одиночества и движения. Нет ничего тоскливее. И мне кажется, будь я в тюрьме, я чувствовал бы себя лучше, нежели вот так колесить по весям и долам. Всего более скучаю я по прогулкам. Вы доставили мне радость, сказав, что по-прежнему любите наши леса. Я все надеюсь увидеть их снова, а путешествию моему, меж тем, не видно ни конца, ни края. Департамент Юра с горами своими и извилистыми дорогами задерживает меня почти на целых две недели. И на каждом шагу — новое разочарование. Если бы хоть это были первые горы в моей жизни. 3 Италию же ехать мне не хочется нисколько. Это Вы все выдумали. Письмо Ваше то радовало меня, то злило. Кое-где между строк угадываются слова нежнейшие из нежнейших. Зато в других строках Вы кажетесь мне chilly * более обыкновенного. Вполне удовлетворяет меня лишь постскриптум. Притом увидел я его не сразу. Он так сильно отличается от всего остального письма! Если Вы надумаете отвечать мне тотчас же, пишите в Безансон 2; а в противном случае посылайте письмо на мой парижский адрес. Я не знаю, где окажусь через неделю.
76
Париж, четвергу (7 сентября 1843},
Мне кажется, я видел Вас во сне. Мы были вместе так недолго, что я не сказал Вам ничего из того, что собирался. Да и сами Вы словно не уверены были, вправду ли это я. Когда мы увидимся? Я нынче занимаюсь самым низким и скучным занятием — хлопочу о выдвижении в Академию надписей \ Сцены случаются со мной презабавные, и мне часто так и хочется посмеяться над самим собою, но я тотчас спохватываюсь, дабы не задеть высокочтимых академиков, с которыми мне приходится встречаться. В это дело я ввязался,— вернее меня в него ввязали,— в какой-то мере вслепую. Шансы мои отнюдь не безнадежны, однако ж неприятнее сего времяпрепровождения ничего быть не может и самое худое то, что развязки придется ждать долго, похоже, до конца октября, а может быть и дольше. А потому не знаю, сумею ли я поехать в нынешнем году в Алжир. Единственное соображение, меня успокаивающее* го, что я останусь здесь и, следовательно, мы будем видеться. Обрадует ли ото Вас? Скажите «да», побалуйте меня наконец. Я до такой степени опустошен скучнейшими этими визитами, что мне надобны от Вас са мые нежные ласка, чтобы я мог запастись мужеством и энергией.
Напрасно Вы ревнуете меня к сбору подписей. Разумеется, я вкладываю в это ту долю самолюбия, какую, скажем, вложил бы в шахматную партию с искусным противником; однако ж не думаю, чтобы поражение или выигрыш взволновали меня хотя бы на четверть против того, как волнуют меня наши ссоры. Но какое же мерзейшее занятие хлопотать о себе! Видали Вы когда-нибудь собак, сующих нос в барсучьк> нору? У опытных собак морда при этом ужасно кривится и часто они выскакивают из норы куда скорег чем в нее влезали, ибо барсук, если его потревожить, становится весьма опасен. Вот и я, дергая за шнурокг звонка у двери очередного академика, in the mind’s eye * такой собакою» Кусать меня, правда, еще не кусали. Но встречи случались забавные.
' 77
Париж, понедельник, сентябрь 184(3"),
В прошлый раз мы расстались, в равной мере недовольные друг другом. И оба были неправы, ибо винить надобно лишь силу обстоятельств. Лучше было бы нам подольше не видеться. Совершенно очевидно, что мы не можем теперь находиться вместе без того, чтобы не поссориться самым чудовищным образом. Оба мы хотим невозможного; Вы желаете, чтобы я превратился в статую, я же, напротив, хочу, чтобы Вы не были ею. И всякое новое доказательство недостижимости желаемого,— в чем, положа руку на сердце, оба мы никогда не сомневались,— тягостно кш для того, так и для другого. Я, со своей стороны, раскаиваюсь во всем том зле, какое невольно причинил Вам. Слишком часто я поддаюсь нелепым вспышкам гнева. Это все равно, что возмущаться холодностью льда.
