38

Вторник вечером. Декабрь 1842 <?).

Это уже несравнимо с Жан-Полем⁴⁴; это — в чисто французском духе, времен Людовика XV. Неоспоримые доказательства, основанные на неприкрытом интересе. Иные люди покупают мебель за цвет обивки, который им приглянулся, а потом, боясь ее попортить, надевают на нее чехлы, каковые и не снимают, покуда сама мебель не превратится в рух-

лядь. Во всех словах Ваших и поступках Вы всегда подменяете подлинное чувство чем-то, не выходящим за рамки условностей. Возможно, так — приличнее. Вопрос в том, чтобы понять, насколько это для Вас важнее другого, что, на мой взгляд, глупо и смешно ставить рядом. Меж тем Вы знаете, что хоть я небольшой поклонник чрезмерной рассудочности, условности я уважаю, даже те из них, которые кажутся мне наиболее несуразными. В головке Вашей роится множество нелепейших мыслей,— простите за резкость,— и я не простил бы себе, если бы пытался переубедить Вас, ибо Вы держитесь за них и Вам нечем их заменить. Но мы мечтаем. И разве не возвращает нас беспрестанно к реальности махина de cal у canto **? Должны ли мы все еще пытаться сомкнуть края бездны, на дне которой нам видится сказка? Чего Вы боитесь? В сегодняшнем письме Вашем сквозь множество жестоких, сумрачных, леденящих мыслей проглядывает нечто настоящее. «Мне кажется, я никогда не любила Вас так, как вчера». Вы могли бы к тому добавить: «Сегодня я люблю Вас меньше». Я уверен, что когда бы сегодня Вы были той, какою были вчера, Вы испытывали бы угрызения совести, которые я предсказывал Вам и которые, я полагаю, ничуть Вас не тревожат. Мои же угрызения совести — характера совсем иного.

Я часто раскаиваюсь в том, что слишком честно исполняю свою роль статуи. Вчера Вы подарили мне душу, и я в ответ хотел бы подарить Вам свою, да только сами Вы того не желаете. Вечный холщовый чехол! Вот за что, по Вашей милости, я мог бы осыпать Вас всеми мыслимыми ругательствами и, однако ж, никогда я не был так далек от этой мысли,, как до получения Вашего письма. В конце-то концов я похож на Вас — добрые воспоминания изгоняют из моей памяти дурные. Кстати, подумать только, какие нежности! Вы готовите мне сюрприз к отъезду. И думаете, что я стану сгорать от нетерпения? Вчера, возвращаясь с ужина, я вдруг понял, что наизусть помню монолог Текмессы ², которым Вы восхищались; и вот, коль скоро я люблю помечтать, я принялся переводить его стихами — английскими стихами, разумеется, ибо к стихам французским я испытываю отвращение. Я посвятил их Вам, но Вы их не получите. Впрочем, я заметил, что слову Ajax ужасно не хватает длины. Нужно ведь Ajax, не так ли?

Когда я увижу Вас, чтобы сказать то, чего Вы мне никогда не говорите? Видите, как мы повелеваем временем. Око подлаживается под нас. Между двумя бурями у нас всегда остается день зимородка ³. Назовите мне только два дня, так как я нынче на привязи.

39

Париж, вторник, 3 января 1843.

Наконец-то, вот что значит высказаться! Как же Вы добры, когда того хотите. И почему Вы так часто прикидываетесь злюкою? Нет, письменные благодарности не стоят ничего, и дипломатия моя, пущенная в ход ⁴⁴ для того, чтобы добыть столь хвалебные рекомендательные письма для Вашего брата \ заслуживает нескольких теплых слов при встрече. ?! от всего сердца прощу Вам все насмешки над шарами и Академией, о кото рой я думаю куда меньше, нежели Вы полагаете. И если когда-нибудь я сделаюсь академиком, я буду ничуть не тверже скалы. Да, возможно к тому времени я в известной мере очерствею и превращусь в некое подобие мумии, но в глубине души останусь все же неплохим малым. Возвращаясь к Персиани, я не вижу иного способа превратить ее в Давида, как ходить слушать ее каждый четверг. Что же до мадемуазель Рашели, я не способен наслаждаться стихами столь же часто, как музы кой; она — Рашель, а не музыка — напоминает мне, что я обещал рас сказать Вам одну историю. Рассказать ее теперь или приберечь до того дня, когда мы увидимся? Лучше я этот случай опишу, ибо при встрече мне без сомнения захочется сказать Вам многое другое. Итак, около двух педель назад я ужинал с мадемуазель Рашель² у одного академика. Всех нас собрали для того, чтобы представить ей Беранже. И великих людей там, надо признать, было довольно. Рашель приехала поздно, и появление ее было мне неприятно. Мужчины наговорили ей столько глупостей, а женщины, завидев ее, столько их наделали, что я забился в угол и сидел там, не вставая. К тому же я не беседовал с нею уже больше года. После ужина Беранже, с присущей ему прямотой и разумностью, сказал ей, что она напрасно растрачивает свой талант в салонах, ибо истинная ее публика лишь в стенах Французского театра и пр... Мадемуазель Рашель, казалось, безоговорочно приняла его наставление и, выказывая свое полнейшее с ним согласие, сыграла первый акт «Есфири» ³. Нужен был кто-то, кто подавал бы реплики, и она попросила, принести мне том Расина, что и было сделано одним академиком, исполнявшим обязанности чичисбея. Я довольно резко заметил, что ничего не смыслю в стихах и что среди присутствующих есть люди, которые разбираются в них лучше и продекламируют их артистичнее. Гюго сослался на зрение, другой— на что-то еще. В жертву принес себя хозяин дом л. Вообразите только Рашель в черном, стоящую между роялем и чайным столиком, на фоне двери, и входящую в роль. Глядеть на это перевесит щение на виду у всех было чрезвычайно забавно и в то же время пре красно; длилось приготовление не более двух минут, после чего Рашели начала:

«Ты ль это, милая Элиза?» *

«Наперсница» посреди своей реплики вдруг роняет очки и книгу; мину*, десять проходит прежде, чем «она» отыскивает страницу и вновь обретает дар зрения. Аудитория наблюдает, как Есфирь понемногу распали ется гневом. Но продолжает. Внезапно позади нее отворяется двери входит слуга. На него машут, чтобы он убрался. Он шмыгает обратно, v никак не может плотно затворить дверь. Вышеупомянутая дверь подр.» гивает и раскачивается, сопровождая голос Рашели мелодичным и пр-» забавным скрипом. Так и не дождавшись тишины, мадемуазель Ра шел приложила руку к сердцу и почувствовала себя дурно, однако ж, пришли

нув умирать на сцене, она дала время окружающим броситься ей на помощь. Во время интермедии Гюго и г. Тьер ⁵ разбранились в пух, споря о Расине; Гюго утверждал, что Расин мелок духом, а Корнель — велик. «Вы говорите так,- заметил на это Тьер,—оттого, что Вы—велики духом; Вы — Корнель (Гюго скромно опустил очи долу) той эпохи, где роль Расина исполняет Казимир Делавинь» ⁶. Предоставляю Вам подумать, была ли тут уместна скромность. Тем временем дурнота проходит и действие доигрывается до конца, правда, fiascheggiando *. Некто, близко знавший мадемуазель Рашель, произнес, выходя: «Как же она выругается, уезжая отсюда!» Фраза эта дала мне пищу для размышлений. Вот Вам моя история; и пожалуйста, не компрометируйте меня в глазах академиков, — это все, о чем я прошу.

В воскресенье я узнал Вас, лишь подойдя совсем близко. Первым моим порывом было броситься к Вам, но увидев, что Вы окружены целою свитой, я прошел мимо. Думаю, что поступил я верно. Обыкновенно вы бываете бледною, но в тот день даже щечки у Вас порозовели, благодаря, как я заключил, торжественности дня. Добрый вечер или, скорее, утро. Понедельник или, скорее, вторник. Теперь ведь всего-навсего три часа утра.

40

Париж, 9 <января) 1843

Я обеспокоен полнейшим молчанием Вашим, но не оттого, что опасаюсь «здравого размышления», а оттого, что боюсь, как бы Вы не расхворались, и ругаю себя, что затеял столь долгую прогулку, закончившуюся ветром и дождем. К счастью, оказалось, что почта по воскресеньям не работает, потому мне и пришлось ждать Ваше письмо. И хотя я очень от этого страдал, Вас я не виню нисколько. Я счастлив сообщить об этом, дабы Вы знали, что недостатки свои я исправляю, равно как и Вы. Итак, до свидания, притом до скорого. Глаз у меня уже прошел. А ваш, я думаю, все так же сверкает. До чего же мы все сами умеем испортить! Разве не стоит нам как можно скорее увидеться?